157192 (767236), страница 2
Текст из файла (страница 2)
На примере возникновения массового производства, приведенного выше в связи с работой Виттке, становится ясно, что может и чего не может объяснить данная модель: она не может объяснить появления предпринимателей, пытающихся реализовать новую продукцию несмотря на сопротивление окружающей среды. Такой фигурой был, несомненно, Генри Форд. В своей биографии он рассказывает, что его идею создания автомобиля для широких масс современники восприняли вначале как чистое умопомешательство: "Вначале кареты без лошадей считались плодом больного воображения, всегда находилось достаточно умных людей, готовых доходчиво объяснить, почему такие кареты всегда останутся только игрушкой. Ни один состоятельный человек не мог и представить себе коммерческого использования этой идеи" [11, p. 41].
Успех массового производства автомобилей сводится, прежде всего, к тому, что Форд, как и Тейлор, а также сторонники научного управления производством, выступили с общественно-политическим "посланием", ставшим "формулой социального мира" (Formel des sozialen Friedens) [12, p. 308 f; 35]. Провозглашалось разрешение социальных и политических конфликтов и массовое благосостояние в результате технического прогресса. Харизматическая притягательность доктрины рационализированного массового производства захватила предпринимателей; возник феномен миметического изоморфизма. Это вызвало волну инвестиций, стало основанием для оправдания экономических решений и лейтмотивом призывов к повышению эффективности и кооперации профсоюзов и общественности; связало науку и промышленное производство; заложило фундамент для повышения социального статуса инженеров, техников, исследователей труда, менеджеров [27], а также подняло престиж технических наук в сравнении с гуманитарными. Эта доктрина стала, в конце концов, частью канона инженерных, трудовых и организационных дисциплин и способствовала введению науки о труде в учебные программы. Даже в таких частных сферах, как работа по дому, "рационализация" нашла отклик. Одним словом, "послание" Тейлора и Форда, каким бы иррациональным и авантюрным оно вначале ни казалось, обрело общественный резонанс, изменило поведение людей, что ex post подтвердило его значимость совершенно независимо от исходных шансов на экономический успех.
Представление о том, что организационные инновации будут иметь успех благодаря обратной связи между акторами и их социальной средой, было развито в конструктивистски ориентированных исследованиях организаций. Это представление опирается на гидденсовскую концепцию рекурсивной конституционной зависимости действия и структуры [13, 29]. Организации рассматриваются как структуры, запланированно или спонтанно возникающие в результате микрополитических игр участвующих в них акторов или "оформляющиеся" (gestaltet) в процессе этих игр [43]. Идеи разрабатываются, переходят от актора к актору, материализуются в структурах и технологических артефактах. Это "путешествие идей" (travel of ideas) проанализировали в своей недавней статье Б. Чарнявска и Б. Йоргес [3]. Пытаясь идентифицировать механизмы, которые усиливают или блокируют этот процесс, авторы выделили стадии "объективации", "распространения" и "инсценирования". Одновременно они обратили внимание на ненаправленные влияния действий, проявляющиеся на разных стадиях "путешествия". Такая дифференцированная схема процесса институционализации не содержит структурно-функционального крена, который очевидно наблюдается у Мейера и Рована, Димаджио и Пауэлла.
Проблема экономической среды
Как институционалистский, так и конструктивистский подходы привнесли важные идеи в дискуссию, что приближает нас к объяснению скачкообразного развития промышленного рационализаторского знания. Но сама цель еще не достигнута. Институционалистский подход показывает, каким образом организационные концепты распространяются и утверждаются в качестве социальных образцов: это происходит с помощью механизмов миметического и нормативного изоморфизма. Конструктивистский подход дифференцирует этот способ интерпретации с учетом мнений акторов и вытекающих отсюда последствий, противоречащих их первоначальным намерениям. Но вторая стадия процесса остается при этом, как и прежде, неясна. Отчего ставятся под сомнение и дискредитируются принятые и устоявшиеся парадигмы?2 Нерешенной остается и проблема происхождения инноваций, которые возникают не только самопроизвольно, но и в результате целенаправленной активности "предпринимателей". Что же оказывается стимулом для последних?
Ни одно из названных исследовательских направлений не может дать удовлетворительный ответ на эти вопросы. Это связано с общей слабостью обоих подходов. В них дифференцированно анализируются отношения между организациями и их общественной средой, взаимодействия с другими институциональными акторами в организационной сфере, но не уделяется достаточного внимания отношению организаций к их экономической среде.
Во избежание недоразумений необходимо отметить, что для Мейера и Рована, Димаджио и Пауэлла, Скотта и других упомянутых авторов критическая дискуссия с наивным экономизмом является толчком для развития их собственной организационно-социологической позиции. Под "наивным экономизмом" следует понимать представление о том, что рынок per se посылает сигналы, на которые ориентируются предприниматели при выборе производственных стратегий и организационных вариантов. Против этого упомянутые авторы выдвигают справедливый аргумент, что предприниматели могут расшифровать сигналы рынка только при явном или неявном обращении к существующим в обществе мнениям, образцам и институтам. Организации взаимодействуют не непосредственно с "рынком", а только с картиной рынка, которую они сами создают под влиянием социальной среды; на основе этой картины и осуществляются рациональные или стратегические действия. Эти образцы необъяснимы с рациональной точки зрения; Мейер и Рован называют их мифами. Возвращаясь к приведенному выше примеру, можно сказать, что предположение о том, что человек никогда не будет воспринимать автомобиль иначе, чем игрушку, базируется на определенном образце общественной жизни так же, как и обратное предположение о том, что автомобиль станет центром "мобильного" стиля жизни широких масс. Рациональная стратегия предпринимательства подразумевает выбор одной из гипотез. Конфликт между этими гипотезами нельзя разрешить при помощи рациональных аргументов. Все будет зависеть от общественного резонанса, который получат эти базисные мифы. Так если второй миф будет иметь широкий резонанс, то это повлечет за собой изменение целого ряда данных, что проявится в опровержении любой, даже очень хорошо обоснованной рациональности первой, консервативной позиции.
С такой критикой наивного экономизма можно согласиться; однако проблема экономической среды остается открытой. Экономическая среда не исчезнет, если ее объявить символическим конструктом организации. Сама по себе среда не является отправной точкой для рационального действия, но она представляет собой важную для действия перспективу, которая сложнее любой структуры и стратегии организации. Экономическая среда находится в постоянном движении, воздействует на устоявшиеся схемы восприятия, образцы, институты, разрушает их, расчищая тем самым пространство для появления новых. Шумпетер назвал это движение "созидательное разрушение" (schopferische Zerstorung). В данной статье мы можем рассмотреть концепт "экономической среды" (okonomischen Umwelt) лишь в ограниченном объеме (подробнее см: [4, 5]).
Рынок, то есть экономическая среда предприятий, определяется сегодня через "аутопойэзис денег" (Autopoiesis des Geldes) [22]. Элементарной операцией экономической системы является оплата. Последуем за Луманом дальше: деньги представляют собой средство коммуникации и в этом смысле являются символическим конструктом, так же как и организационные и технические образцы; в то же время деньги являют собой и нечто большее: они воплощают требования, указания на что-либо, содержат некоторое "послание" и одновременно способствуют его признанию.
Что же представляет собой это "послание" и чем оно отличается от "посланий", воплощенных в мифах организации и рационализации? Ответ зависит от того, какая из функций денег выступает на первый план. Если понимать деньги только как средство обмена и оплаты, как это делает Луман, то это позволяет отличать экономические операции от неэкономических, но не позволяет увидеть непременные структурные различия между рынком и организацией.
Однако деньги являются (и об этом Луман почти не говорит) не только средством обмена и оплаты, но и капиталом, или "имуществом". В этом качестве они обеспечивают доступ не к конкретным товарам, а к любому предмету в любое время (аn unspecified article at an unspecified time) [18, p. 211], другими словами, к богатству вообще. Это — "абсолютно общественная форма богатства" (absolut gesellschaftliche Form des Reichtums) [23, p. 145]. Их собственная потребительная стоимость состоит в социальной и чуть ли не магической силе, которую придает "имущество" своему владельцу.
Здесь проявляется метафизическая сущность денег, связанная с их историческим прошлым — применением в качестве жертвоприношения, средства общения с богами [21]. Это свойство денег после Маркса открыли и проанализировали, каждый по-своему, не только Кейнс, но и Веблен и Зиммель. Веблен [41] показал, насколько развитие современной экономики и общества определяется символизацией богатства. Зиммель [37, p. 305] описал деньги как "coincidentia oppositorum" (взаимопроникновение противоположного), как последнюю общую составляющую в многообразии вещей, сознательно ассоциируя их с понятием "божественная сущность" у Николая Кузанского.
Свойства денег как имущества, или капитала, позволяют объяснить, почему рынок всегда сложнее, чем любая стратегия, структура или институт. Претензия капитала на абсолютное богатство простирается a priori дальше любой ее конкретной реализации в продуктах, машинах, организационных структурах или компьютерных программах. Речь идет не только о производственно-технической эффективности, повышении производительности труда, снижении цен, увеличении разнообразия или повышении качества продукции, предупредительности в сфере услуг. Важно не только реально имеющееся, но и возможное богатство. Имущество указывает не только на богатство, не определенное на предметном, временном и общественном уровнях, — имущество требует своей реализации. И эта реализация осуществляется не через богов, а через труд, в конечном счете только через живой труд, а не через продукты или артефакты, поскольку только первое является истинно инновационным и может превзойти имеющиеся предметные формы богатства. Капитал — это не что иное, как секуляризированное, а именно, переориентированное на труд понимание денег как средства получения эксклюзивных товаров и услуг. Границы возможностей, определяемые формой капитала, требования, которые последняя предъявляет к труду, оказываются непреодолимыми даже с помощью так называемых виртуальных реальностей. Различие в отношении к абсолютному, как верно заметил Зиммель, имеет уже не количественный, а качественный и поэтому преодолимый только за счет постоянного "роста" характер. Архаические импликации капитала как формы денег объясняют, почему экономическая репродукция в капиталистическом обществе не может рассматриваться просто как целенаправленно решаемая проблема жизнеобеспечения, а должна быть представлена как метафизический вопрос о судьбе.
Экономические акторы не в состоянии непосредственно воздействовать на изначальный миф об абсолютном богатстве. Они вынуждены заниматься его толкованием, им приходится опираться на его интерпретации в последующих мифах, а именно: на представления о технологии, образы организации и институты, которые указывают на материальное предназначение богатства, придавая первоначальному мифу пригодную для использования форму. Но поскольку этот миф сохраняется как таковой и продолжает функционировать в экономической среде, все вторичные толкования и заимствованные из них структурные образования могут иметь только преходящее значение. Обещания, которые они содержат, невыполнимы. Будучи носителями первоначального мифа, они пригодны лишь до тех пор, пока находятся в стадии становления и развития, пока не будет исчерпан их инновационный потенциал. Только в это время они могут путем мобилизации живого труда стимулировать процесс созидательного разрушения, что является не чем иным, как дальнейшей попыткой практического воплощения и продвижения мечты об абсолютном богатстве. Чем больше структурная модель рационально утверждается, "функционально кристаллизуется" (funktional kristallisiert) [38, p. 62 f] и поднимается над процессами миметического и нормативного изоморфизма, тем быстрее она утрачивает эту трансцендентную ауру. Затем наступает состояние, на языке экономистов именуемое "склерозом". Труд применяется не созидательно-разрушающе, а только структурированно. Он не может больше приносить прибавочную стоимость и производит только вещественное, а не абсолютное богатство, что говорит о наступлении упадка.
Из этого вытекает следующая дилемма: пока продолжается капиталистический процесс созидательного разрушения, экономические акторы имеют дело с неопределенно сложной средой, которую они не могут воспринимать непосредственно. Точно так же и предприниматель, даже шумпетеровский, не является безгранично изобретательным и гибким, он действует рационально только в определенной мере, вынужденно отграничиваясь от экономической среды и развивая соответствующие самоабстракции. Это осуществляется через "форму предпринимательства" (Form des Unternehmens) [1], ее структуры и стратегии, которые, в свою очередь, могут развиваться и консолидироваться только опираясь на общественные институты и символику. Чем успешнее осуществляется их рациональное оформление, тем лучше они способны выполнять свои ориентировочные функции и тем сильнее они должны редуцировать незапланированные экономические последствия этой деятельности, а также неиспользованные возможности. Это ведет к непроизвольному накоплению таких последствий до тех пор, пока давление экономической среды не станет слишком мощным, редуцированное побочное воздействие господствующего образца не будет слишком заметным, и образец не разрушится. Возникает ситуация "распутья" (Wegscheide), складывается новая парадигма и так далее.
Циклическая модель промышленной рационализации
Мы приближаемся к нашей цели — объяснению прерывистой формы движения рационализирующего знания во всех его фазах, то есть не только в фазе подъема и институционального утверждения, но и в фазе кризиса и упадка, как ее описали Пиор и Сабель. Подводя итоги, рассмотрим циклическую модель промышленной рационализации. Она состоит из этапов становления, кодификации, институционализации, упадка и кризиса.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
