79653 (763668), страница 2
Текст из файла (страница 2)
В финале рассказа можно найти ответы, данные от лица героя-повествователя. На вопрос - вся ли это правда: «Побываю в других разрядах, послушаю везде. То-то и есть, что надо послушать везде, а не с одного только краю, чтобы составить понятие. Авось наткнусь и на утешительное». На допрос - нужна ли эта «бесстыдная правда»: «А к тем непременно вернусь. Обещали свои биографии и разные анекдотцы. Тьфу! Но пойду, непременно пойду; дело совести!». И на вопрос - «можно ли мириться с такой правдой»: «Нет, этого я не могу допустить; нет, воистину нет!» (с.54). Здесь идея становится понятной в сознании самого героя-повествователя. Но когда говорят о «сложной проблематике» этого рассказа, то имеют в виду, конечно, какой-го другой уровень смысла - авторский, мысль самого Достоевского, которую он хотел передать и читателям. Ведь не случайно в первых, авторских строчках рассказа («предисловие») Достоевский подчёркивает «самостоятельность» повествователя: «Это не я; это совсем другое лицо» (с.41).
Авторский уровень рассказа показывает в своей статье В.А. Туниманов 10. Он прослеживает в рассказе мотивы конкретной литературной и общественной полемики. Но если рассказ считают «глубоким», «символичным» (например, Бахтин и Виноградов), то едва ли полемика по конкретным поводам является главным смыслом рассказа.
Можно, мне кажется, обнаружить авторскую мысль в подтексте, если попытаться проследить, как отражается в будто бы «случайных» репликах та основная идея, которую мы увидели в высказываниях персонажей. Ведь в маленьком по объему произведении не может быть ничего «случайного», всё должно быть по-своему связано с идейным содержанием. Попытаемся увидеть эти связи.
Обратим внимание на вступительную часть (всего в рассказе пять частей и небольшое «заключение»). Она для такого произведения достаточно пространна, и едва ли здесь обходится без изначальных проблемных установок.
Вот, например, первая фраза, в которой говорится от лица повествователя: «Семен Ардальонович третьего дня мне как раз: - Да будешь ли ты, Иван Иваныч, когда-нибудь трезв, скажи на милость?» (с.41). Первое значение этой реплики связано с тем, что герой склонен к пьянству. На этом основании весь подслушанный персонажем «разговор мертвых» можно объяснять и «пьяным бредом». Но стоило бы Достоевскому писать рассказ, чтобы показать - насколько диковинные сны бывают у пьяниц? Напротив, первую фразу можно считать ключевой, так как в ней можно видеть иносказательно выраженную проблему произведения. Далее речь пойдет о людях, которые не хотят именно трезво оценить свою жизнь и вообще не ценят её. И еще одно значение этой фразы можно увидеть, если представить ее обращенной к самому автору: нужно же когда-нибудь писателю-реалисту трезво, бесстрашно увидеть и показать всю «правду о человеке».
Далее в рассказе в небольшом абзаце говорится о некоем «портрете». В.Туниманов поясняет, что имеется в виду реальный портрет Достоевского кисти Перова. О портрете этом издевательски отозвался критик Панютин, и Достоевский в рассказе от лица повествователя будто бы «отвечает» ему. Не отрицая такого писательского намерения, заметим, что это не обязательно является единственным значением абзаца. Вот как передаёт повествователь слова критика: «Ступайте смотреть на это болезненное, близкое к помешательству лицо» (с.42). Уже отмеченное нами иносказательное значение ключевой (первой) реплики здесь как бы продолжается и развивается, а смысл углубляется. Люди «пьянеют» от жизни, не способны «трезво» ценить ее. Теперь это характеризуется как болезнь - опасная, «близкая к помешательству». Ведь покойники, которые решили «не стыдиться», - это помимо прочего представители, как бы собирательное лицо общества. И читателя автор здесь как бы приглашает рассмотреть ближе и подробнее это «лицо», чтобы понять «болезнь» .
Заметим, что во вступлении к рассказу в иносказательном виде выражено, быть может, и авторское осмысление собственного метода. Вот, например, повествователь как будто «болтает» по поводу всё того же портрета: «Думаю, что живописец списал меня /.../ ради двух моих симметрических бородавок на лбу: феномен, дескать, идеи-то нет, так они теперь на феноменах выезжают. Ну и как же у него на портрете удались мои бородавки, - живые! Это они реализмом зовут» (с.43). Здесь можно расслышать тревогу автора: не приняли бы его рассказ о легкомысленных мертвецах за занимательный «феномен», без серьезной «идеи». Ведь и у него мертвецы в рассказе «удались - как живые». Он и сам фантастическим «реализмом зовет» свой метод, раскрывающий в необычном - обычное. Но Достоевский никогда «на феноменах не выезжал», то есть никогда не использовал средства фантастики, комизма или гротеска только для занимательности, для привлечения читательского внимания.
После вступительной следующая, вторая часть рассказа, тоже начинается с ключевой и многозначительной фразы: «Ходил развлекаться, попал на похороны» (с.44). Здесь уместно вспомнить противопоставление жизни и смерти в эпиграфе и в самой повести «Гробовщик» (ниже мы еще сопоставим этот материал). Заметим, что первые, начальные фразы всех шести частей рассказа «Бобок» как бы выстраиваются в достаточно последовательную смысловую цепочку. В иносказательном их значении можно увидеть связную линию развития авторской мысли. Вот как это выглядит:
1. «Да будешь ли ты /.../ когда-нибудь трезв?..»
2. «Ходил развлекаться, попал на похороны»
3. «Нет, я бы пожил!..»
4. «Но далее началась такая катавасия...»
5. «Эй, вы, ваше превосходительство! - вдруг громко и азартно прокричал /.../ голос барский и дерзкий...»
6. «Нет, этого я не могу допустить...»
Каждая из этих фраз начинает новую часть рассказа, в которой всякий раз случается важный поворот сюжета или разговора мертвецов. И каждая из этих фраз как бы обозначает такой поворот.
Вторая (после вступительной) часть рассказа тоже не сразу начинается с «могильных разговоров» - продолжается изложение будто бы «посторонних» рассуждений и признаний повествователя. Он, например, «...сел на памятник и соответственно задумался. Начал с московской выставки, а кончил об удивлении» (с.44). Из реального комментария к этой фразе (в академическом издании ПСС Достоевского) можно узнать - и согласиться, - что здесь выражен намёк на политехническую выставку, приуроченную к 200-летию со дня рождения Петра Первого. О выставке и юбилее очень много писали в прессе 1872 года. Тема развития России, в котором громадную роль сыграли реформы Петра, глубоко волновала и Пушкина, и Достоевского. В рассказе «Бобок» эта тема находит свой отклик, и не только на уровне отдельного намёка. Автор не только от лица повествователя, но и от себя мог бы сказать, - что «начал с выставки».
К чему привели петровские реформы? Куда вообще ведёт путь европейской цивилизации? На этом пути люди как будто получают всё больше материальных благ. Эти блага, достижения цивилизации как раз демонстрирует политехническая выставка. Но что же еще, кроме материальных благ, приобрели люди России за прошедшие два века? Достоевский в своем рассказе как раз и предлагает нечто вроде своей версии «выставки» нравственных потерь: разврат во всех видах, разные стадии нравственного разложения, прикрытого разложением физическим (мертвецы в могилах).
Точно так же и кончить эти размышления автор, как и повествователь, собирается «удивлением». Можно удивляться достижениям материальной цивилизации, но можно и тому, насколько достижения эти не соответствуют уровню нравственного развития (а скорее уж - деградации) общества, каким падением нравов и сопровождается материальный прогресс.
Повествователь рассуждает о глубокой связи «удивления» и «уважения». Здесь также можно услышать самого Достоевского: махнуть на людей рукой, не удивляться, не возмущаться никакой нравственной грязью - ведь это и значит не уважать людей и считать, что другими они быть просто не способны. В рассказе повествователь говорит: «Я жажду уважать, - сказал мне /.../ один мой знакомый». Под «знакомым» вполне можно подразумевать самого автора рассказа.
Обратим внимание на еще одну многозначительную деталь. Покойник-генерал приветствует «новичка» такими словами: «Милости просим в нашу, так сказать, долину Иосафатову. Люди мы добрые, узнаете и оцените». Другой «проснувшийся» покойник (тоже генерал) притворно жалеет: «В жизни столько страданий, истязаний и так мало возмездия...» (с.47, 50). Обе эти реплики связывает один мотив - страшного суда, который якобы ожидает людей после смерти. Этот суд, по библейскому преданию, будет происходить после конца света именно в Иосафатовой долине в окрестностях Иерусалима (см.комментарий к рассказу - с.411). Но для Достоевского мир «кончается» уже в настоящем. Собственный «страшный суд» люди творят, по его мнению, над собой сами, когда оказываются недостойными милосердия, прощения за «грешную жизнь» на земле. В рассказе «Бобок» мы как бы видим фрагмент подобного «суда». Покойников не нужно даже обличать, судить. Им предоставлена лишь возможность высказаться после смерти - и они сами «выворачиваются наизнанку», сами о себе говорят самые отвратительные вещи. Такого не скажет ни один прокурор.
Таким образом, мотив «милосердия» связывается с мотивом «страшного суда», который творят над собой сами люди, предвосхищая Божье провидение. Всё это выражено у Достоевского в иносказаниях, с подключением символики («долина Иосафатова»). В ожидании «страшного суда» и окончательного решения - попадет ли в ад или рай - душа умершего человека, по религиозному преданию, ходит по мытарствам. В рассказе Достоевского проявляется и этот мотив. Один из покойников - купец-простолюдин - произносит со вздохом, наслушавшись откровений своих «соседей»: «Воистину душа по мытарствам ходит!».
Со всеми этими мотивами связан и смысл названия рассказа, которое само наполняется символическим значением. Это название объясняли в научной литературе по-разному. Но при этом, например, обходили вниманием немаловажную художественную деталь рассказа. «Один почти совсем разложившийся» труп периодически - «раз недель в шесть» - бормочет невнятное слово «бобок». «Раз недель в шесть» - это примерно раз в сорок дней. Вполне можно допустить, что имеются в виду именно сороковины - тот период, когда душа умершего как paз и продолжает еще «витать» над прахом, не может успокоиться. Таким образом, в рассказе получают воплощение периодически возобновляющиеся сороковины, которые сопровождаются безнадежными попытками что-то выразить в невнятном и отвратительном бормотании. Что это может значить? Какой в этом смысл?
Достоевский, как известно, не раз размышлял о том, что могло бы сказать человечество в оправдание своего существования на земле, если ему придётся когда-нибудь давать такой отчёт. Писатель очень любил роман Сервантеса «Дон Кихот», считал его великой книгой и говорил о ней: «Это пока последнее и величайшее слово человеческой мысли, /.../ и если б кончилась земля, и спросили гам, где-нибудь, людей: «Что вы, поняли ли вашу жизнь на земле и что об ней заключили?» - то человек мог бы молча подать Дон Кихота: «Вот мое заключение о жизни и - можете ли вы за него осудить меня?» (т.26, с.347).
И вот предоставлена персонажам рассказа - по художественной воле писателя - возможность в течение «двух-трёх месяцев» рассказать о себе, оправдать своё существование. Но они с радостной готовностью льют лишь потоки грязных воспоминаний. Развратник Клиневич так и предлагает: в течение этих месяцев ничего не стыдиться «и в конце концов - бобок». Само звучание этого слова по-разному истолковывалось исследователями. Например, предполагали созвучие с фамилией и псевдонимом известного в ту пору писателя-«натуралиста» Боборыкина (псевдоним «Пьер Бобо»). Но в этом слове можно слышать и звук пустого сосуда, когда из него выливаются остатки содержимого. Из персонажей рассказа, из их души уходит содержание, выливается всё, что накопилось за прожитую жизнь. И накопилась только грязь, а потому и в конце звучит только «бобок» - никакого прекрасного, последнего человеческого Слова!
Поэтому и негодует персонаж-повествователь в финале рассказа: «Побываю в других разрядах, послушаю везде. То-то и есть, что надо послушать везде, а не с одного лишь краю /.../ Авось наткнусь и на утешительное» (с.54). На это, как мы знаем, надеялся сам Достоевский. Он считал, что представители народа, крестьянства, всего трудового люда в конце концов скажут какое-то всё оправдывающее великое слово русского народа, которое примирит все сословия России 11. Это тот идеал, на который ориентируется Достоевский в своём сатирическом рассказе «Бобок». Потому что, - по его твёрдому и не раз выраженному убеждению, - в «подкладке сатиры» непременно должен содержаться идеал автора. А пока что в рассказе звучит только то, что Достоевский обличает, - безнравственные «откровения». Это - предмет его злой, яркой, очень не смешной, скорее печальной сатиры.
Теперь, на основе изложенных представлений о смысле повести Пушкина «Гробовщик» и рассказа Достоевского «Бобок», можно выявить наиболее значимые - художественно-методологические и концептуальные - переклички между этими произведениями.
В методологическом отношении в обоих случаях перед нами реалистические произведения с сатирическим пафосом. Но сатирическому обличению подвергаются такие укоренившиеся и опасные жизненные явления, что смеяться над ними было бы легкомысленно и неуместно. Пушкин обличает само устройство жизни, при котором бедные люди, живущие своим трудом, лишены всех обычных радостей и вынуждены влачить жалкое существование, терпеть унижения. Жизнь гробовщика, искаженная до «неузнаваемости», до подобия смерти, является объектом сочувствия Пушкина и вызывает у него сатирическое, обличающее отношение к социальному устройству общества.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
