79399 (763581), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Большинство стихотворений обладают спокойной интонацией. Мы слышим рассказ, диалог. Но необычный, часто парадоксальный образный строй сообщает редкую внутреннюю напряженность. В неповторимом облике "оживляет" поэт легендарные мотивы, творит фантастические превращения. Обычно принято ссылаться на экзотику (географическую, историческую) как определяющую феномен Гумилева. Конечно, многое почерпнуто, скажем, из впечатлений об Африке. Тем не менее обращение к ней все-таки вторично. Оно только способствует воссозданию экстатических духовных состояний, как бы требующих небывалых зримых соответствий. Колоритные фигуры древности, Востока предстают в своем неожиданном облике. И это завораживает.

Памятная "пленительная и преступная царица Нила" вдруг "овеществляется" в зловещей, кровожадной "гиене". Во взоре неверной возлюбленной улавливается... утонувший корабль, "голубая гробница" предшествующей жертвы (не о царице ли Тамаре речь в "Корабле"?). "Ужас" воплощен в Страшном существе: "Я встретил голову гиены на стройных девичьих плечах". С неменьшей зрелищностью и эмоциональностью запечатлены светлые явления - "много чудесного видит земля". Достаточно представить удивительного "изысканного жирафа" - и скучная вера "только в дождь" рассеивается: "взоры в розовых туманах мысль далеко уведут".

Брюсов воспринял лирику "Романтических цветов" как "объективную", где "больше дано глазу, чем слуху", а внутренние переживания притуплены11. Вряд ли можно с этим согласиться. "Объективизация" душевных порывов поэзии Гумилева настолько их сгущает, что об ослаблении впечатления говорить не приходится. К тому же опасно было оспаривать развивающиеся творческие принципы художника. Можно наблюдать, как его дар сотворения "второй реальности" совершенствовался даже в процессе переиздания "Романтических цветов".

В ряде новых стихотворений (как, впрочем, во многих прежних) поэт не только "подчиняет" своему переживанию. Он доносит общее трагическое состояние мира. Ироничная "Неоромантическая сказка" опосредованно и остроумно передала угрожающие масштабы застоя: его с радостью принимает даже сказочное чудовище - людоед. "Игры" открыли в конкретной сцене кровавых развлечений сущность порочной "цивилизации", а в противовес ей - тайну природной гармонии. "Сонет" (вариант вступительного стихотворения к "Пути конквистадоров") с помощью ирреального образа выразил желание преодолеть ограниченность возможностей:

Пусть смерть приходит, я зову любую. Я с нею буду драться до конца, И, может быть, рукою мертвеца Я лилию добуду, голубую.

Первые сборники Гумилева были встречены в печати критически. "Жемчуга" (1910) тоже не остались без такого внимания. С мягкой иронией Вяч. Иванов заметил, что автор сборника "в такой мере смешивает мечту и жизнь, что совершенное им одинокое путешествие за парой леопардовых шкур в Африку немногим отличается от задуманного - в Китай - с мэтром Рабле..."12 А Брюсов вообще отказал Гумилеву в связях с современностью13.

Гумилев находил одинаковую "нецеломудренность отношения" к художественному творчеству в двух тезисах: "Искусство для жизни" и "искусство для искусства". Но делал такой вывод: "Все же в первом больше уважения к искусству и понимания его сущности". И далее подводил итог своим раздумьям: "...искусство, родившись от жизни, снова идет к ней, но не как грошовый поденщик, не как сварливый брюзга, а как равный к равному"14.

При всем максимализме этой точки зрения отказать ей в справедливости невозможно. В поэзии Гумилев следовал этому же принципу. Веянья внешнего мира он воспринимал сквозь "магический кристалл" внутреннего.

От прославления романтических идеалов поэт не случайно пришел к теме исканий, собственных и общечеловеческих. "Чувством пути" (определение Блока; здесь снова перекликнулись художники, хотя и разное ищущие) проникнут сборник "Жемчуга". Самое его название исходит от образа прекрасных стран: "Куда не ступала людская нога, Где в солнечных рощах живут великаны И светят в прозрачной воде жемчуга". Открытие ценностей оправдывает и одухотворяет жизнь. Символом этих ценностей и стали жемчуга. А символом поиска - путешествие. Так реагировал Гумилев на духовную атмосферу своего времени, когда определение новой позиции было главным для интеллигенции.

По-прежнему лирический герой поэта неиссякаемо мужествен. В пути: оголенный утес с драконом - "вздох его - огненный смерч". Но покоритель вершин не знает отступлений: "Лучше слепое Ничто, Чем золотое вчера..." Поэтому так влечет взор полет гордого орла. Авторская фантазия как бы дорисовывает перспективу его движения - "не зная тленья, он летел вперед":

Он умер, да! Но он не мог упасть, Войдя в круги планетного движенья, Бездонная внизу зияла пасть, Но были слабы силы притяженья.

Небольшой цикл "Капитаны", о котором так много высказывалось несправедливых суждений, рожден тем же стремлением вперед, тем же преклонением перед подвигом: "Ни один пред грозой не трепещет, Ни один не свернет паруса". Гумилеву дороги деянья незабвенных путешественников: Гонзальво и Кука, Лаперуза и де Гама... С их именами входит в "Капитаны" поэзия великих открытий, несгибаемой силы духа всех, "кто дерзает, кто хочет, кто ищет" (не здесь ли нужно видеть причину суровости, ранее социологически истолкованной: "или бунт на борту обнаружив, из-за пояса рвет пистолет"?).

В "Жемчугах" есть точные реалии, скажем, в картине береговой жизни моряков ("Капитаны"). Однако, отвлекаясь от скучного настоящего, поэт ищет созвучий с богатым миром свершений и свободно перемещает свой взгляд в пространстве и времени. Вот почему возникают образы разных веков и стран, в частности, вынесенные в заглавия стихотворений: "Старый конквистадор", "Варвары", "Рыцарь с цепью", "Путешествие в Китай" и пр. Именно движение вперед дает уверенность автору в избранной идее пути. А также - форму выражения.

Ощутимы в "Жемчугах" и трагические мотивы - неведомых врагов, "чудовищного горя". Такова власть бесславного окружающего. Его яды проникают в сознанье лирического героя. "Всегда узорный сад души" превращается в висячий сад, куда так страшно, так низко наклоняется лик луны - не солнца.

Испытания любви исполнены глубокой горечи. Теперь пугают не измены, а потеря "уменья летать": знаки "мертвой томительной скуки"; "поцелуи - окрашены кровью"; желание "заворожить гадов мучительную даль", в смерти найти "острова совершенного счастья".

И здесь мы видим подлинно гумилевское - поиск страны счастья даже за чертой бытия. Чем мрачнее впечатления, тем упорней тяготение к свету. Лирический герой стремится к предельно сильным испытаниям: "Я еще один раз отпылаю упоительной жизнью огня". Творчество - тоже вид самосожжения: "На, владей волшебной скрипкой, посмотри в глаза чудовищ И погибни славной смертью, страшной смертью скрипача".

В статье "Жизнь стиха" Гумилев писал: "Под жестом в стихотворении я подразумеваю такую расстановку слов, подбор гласных и согласных звуков, ускорений и замедлений ритма, что читающий стихотворение невольно становится в позу героя, испытывает то же, что сам поэт..." Таким мастерством владел Гумилев. "Тягучие" анапесты части "Волшебной скрипки" доносят охватывающую скрипача усталость. Ямбы первого стихотворения "Капитанов" электризуют энергической интонацией. Сгущением однотипных либо контрастных признаков поэт воссоздает конкретный колорит. А с другой стороны постоянно расширяет наше восприятие ассоциациями. Частично - со своими прежними образами ("сад души", полет, солнце, огонь). Нередко - с историко-культурными явлениями. Бальзаковский акцент возникает с упоминанием "шагреневых переплетов". Музыка композиторов-романтиков (Шумана?) немало подсказывает в "Маэстро". Капитан с лицом Каина углубляет образ Летучего Голландца.

"Чувство пути", владевшее автором "Жемчугов", проявилось и в его жизни. В короткий срок он совершил вслед за первым еще три путешествия в Африку.

Неутомимый поиск определил активную позицию Гумилева в литературной среде. Он скоро становится видным сотрудником журнала "Аполлон", организует Цех поэтов, а в 1913 г. вместе с С. Городецким формирует группу "акмеистов": А. Ахматова, О. Мандельштам, М. Зенкевич, были и сочувствующие.

В своем манифесте "акмеизма" (этот термин означал высшую степень чего-либо, расцвет) Гумилев выделил ряд положений. Не забывая о "достойном отце" - "символизме", он предлагал: "большее равновесие между субъектом и объектом" поэзии, не оскорблять непознаваемое "более или менее вероятными догадками" и - поведать "о жизни, нимало не сомневающейся в самой себе..."15. Тут не было ничего, что можно было счесть за необычную программу. Скорее всего Гумилев обобщил в статье свой творческий опыт. Самый якобы "акмеистский" сборник "Чужое небо" (1912) был тоже логичным продолжением предшествующих. Да и в "акмеистической" группе единства не было. Даже ближайший соратник С. Городецкий отстаивал резко отличные от Гумилева взгляды. Немудрено: манифесты отошли в прошлое, а поэзия осталась.

В "Чужом небе" снова ощущается беспокойный дух автора. В сборник были включены небольшие поэмы "Блудный сын" и "Открытие Америки". Казалось бы, они написаны на подлинно гумилевскую тему. Но как она изменилась!

Рядом с героем Колумбом в "Открытии Америки" встала не менее значительная героиня - Муза Дальних Странствий. Автора теперь увлекает не величие деяния, а его смысл и душа избранника судьбы. Может быть, впервые во внутреннем облике героев нет гармонии. Сравним внутреннее состояние Колумба до и после его путешествия:

Чудо он духовным видит оком, Целый мир, неведомый пророкам, Что залег в пучинах голубых, Там, где запад сходится с востоком.

А затем Колумб о себе:

Раковина я, но без жемчужин, Я поток, который был запружен, Спущенный, теперь уже не нужен.

"Как любовник, для игры другой Он покинут Музой Дальних Странствий". И чувствует себя опустошенным. Аналогия с устремлениями художника безусловна и грустна. "Жемчужины" нет, шалунья муза покинула дерзновенного. О цели поиска задумывается поэт.

Пора юношеских иллюзий прошла. Да и рубеж конца 1900 - начала 1910-х гг. был для многих трудным, переломным. Чувствовал это и Гумилев. Еще весной 1909 г. он сказал в связи с книгой критических статей И. Анненского: "Мир стал больше человека. Взрослый человек (много ли их?) рад борьбе. Он гибок, он силен, он верит в свое право найти землю, где можно было бы жить"16, имея в виду гармонические отношения между людьми. К тому же стремился и в творчестве.

В "Чужом небе" - явственная попытка установить подлинные ценности сущего.

Гумилева влечет феномен жизни. В необычном и емком образе представлена она - "с иронической усмешкой царь-ребенок на шкуре льва, забывающий игрушки между белых усталых рук". Таинственна, сложна, противоречива и маняща жизнь. Но сущность ее ускользает. Отвергнув зыбкий свет неведомых "жемчужин", поэт все-таки оказывается во власти прежних представлений - о спасительном движении к дальним пределам:

Мы идем сквозь туманные годы, Смутно чувствуя веянье роз, У веков, у пространств, у природы Отвоевывать древний Родос.

А как же смысл человеческого бытия? Ответ на этот вопрос для себя Гумилев находит у Теофиля Готье. В посвященной ему статье русский поэт выделяет близкие им обоим принципы: избегать "как случайного, конкретного, так и туманного, отвлеченного"; познать "величественный идеал жизни в искусстве и для искусства"17. Неразрешимое оказывается прерогативой художественной практики. В "Чужое небо" включает Гумилев подборку стихов Готье в своем переводе. Среди них - вдохновенные строки о созданной человеком нетленной красоте. Вот идеал на века:

Все прах. - Одно, ликуя, Искусство не умрет. Статуя Переживет народ.

Так созревали идеи "акмеизма". А в поэзии отливались "бессмертные черты" увиденного, пережитого. В том числе и в Африке. В сборник вошли "Абиссинские песни": "Военная", "Пять быков". "Невольничья", "Занзибарские девушки", др. В них в отличие от других стихотворений, много сочных реалий: бытовых, социальных. Исключение понятное. "Песни" творчески интерпретировали фольклорные произведения абиссинцев. В целом же путь от жизненного наблюдения к образу у Гумилева очень непростой.

Внимание художника к окружающему всегда было обостренным. Однажды он сказал: "У поэта должно быть плюшкинское хозяйство. И веревочка пригодится . Ничего не должно пропадать даром. Все для стихов"18. Способность сохранить даже "веревочку" ясно ощущается в "Африканском дневнике", рассказах, непосредственном отклике на события первой мировой войны - "Записках кавалериста". Но, по словам Гумилева, "стихи - одно, а жизнь - другое"19. В "Искусстве" (из переводов Готье) есть сходное утверждение: "созданье тем прекрасней, чем взятый материал бесстрастней". Таким он и был в лирике Гумилева. Конкретные признаки исчезали, взгляд охватывал общее, значительное. Зато авторские чувства, рожденные живыми впечатлениями, обретали гибкость и силу, рождали смелые ассоциации, притяжение к иным зовам мира.

Сборник стихов "Колчан" (1906) долгие годы не прощали Гумилеву, обвиняя его в шовинизме. Мотивы победной борьбы с Германией, подвижничества на поле брани были у Гумилева, как, впрочем, и у других писателей этого времени. Империалистический характер войны поняли немногие. Отрицательно воспринимался и ряд фактов биографии поэта: добровольное вступление в армию, проявленный на фронте героизм, стремление участвовать в действиях Антанты против австро-германо-болгарских войск в греческом порту Салоники и пр. Главное, что вызвало резкое неприятие, - строка из "Пятистопных ямбов" "В немолчном зове боевой трубы Я вдруг услышал песнь моей судьбы..." Гумилев расценил свое участие в войне действительно как высшее предназначение, сражался, по словам очевидцев, с завидным спокойным мужеством, был награжден двумя крестами. Но ведь такое поведение свидетельствовало не только об идейной позиции, о нравственной, патриотической - тоже. Что касается желания поменять место военной деятельности, то здесь опять сказалась власть Музы Дальних Странствий.

Характеристики

Список файлов статьи