69276 (763126), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Помимо собственно существования группы некоторые «ценности» сюрреализма ложатся в основу новых иерархий и новых различий: поисков эроса, поисков свободы (политической и социальной), поисков поэзии. Однако функционируют здесь эти «ценности» иначе, нежели в морали запрета. Целью в данном случае становится воссоздание предельно точно заданного мира путем неустанного нарушения существующих границ. Например, для Мишеля Лейриса воссоздание священного возможно лишь посредством нарушения табу, «предела, за которым вещи, освобождаясь от недифференцированной и аморфной природы мирского, становятся правым или левым, черным или белым»11. В то же время Бретон, осуждая иудео-христианскую религию, «бездвижную и обездвиживающую», безоговорочно поддерживает предложение Франсиса Понжа: «Возможно, нам следовало бы научиться уничтожать ценности в тот самый момент, когда мы их обретаем»12. Иначе говоря, та или иная ценность (поэтическая и практическая) проявляется в самый момент ее разрушения.
Таким образом, следует воздержаться от чересчур упрощенного восприятия сюрреализма как ниспровергательства (это представление обыгрывает Пьер де Массо в своей книге памяти Бретона: Бретон-осениспровергатель) — этакого «чистого» движения, лишенного всякой жалости к тому, что оно отвергает. Но упрощением является и нередкое в критике 60-х годов изображение сюрреалистической группы сборищем упрямых, чуть ли не выживших из ума идеалистов, готовых принять на ура любые нарушения всего на свете, — или, со слов тоскующих по вольности Дада, горделивой цитаделью авторитарной морали с первосвященником Бретоном во главе. С точки зрения одних, маргиналы сюрреализма (для них, как, впрочем, и для меня, это слово лишено какого-либо уничижительного оттенка), или, как их иногда называют, «попутчики» — Жорж Батай или Антонен Арто, должны занять подобающее им место в сердце того великого приключения, каким была история авангарда, приключения, которое они прожили с куда большим революционным пылом. Для других, бретоновское лицемерие должно быть наконец развенчано, а зерна истины отделены от плевел фальшивого позерства. Критическая дистанция позволяет нам сегодня сопоставить эти устремления друг с другом, не обязательно отдавая кому-либо предпочтение, и прочертить линии внутренних и внешних разделений в группе Бретона, вдумчиво прослеживая возможные различия, но не пытаясь втиснуть их в рамки заранее заданных схем.
В глазах самих сюрреалистов, их движение неизменно отсылало как бы за пределы их собственного опыта, так что, с одной стороны, они оказывались рядом с великими предшественниками, а с другой — следовали некоему общему замыслу, который шире отдельных достижений каждого. Все свидетельствует о том, что существует определенная сюрреалистическая идея, дух сюрреализма, требования которого непреложны. И внешне загадочная фраза: «Что же до системы, по которой я пытаюсь жить, к которой постепенно привыкаю, — сюрреализма.,.»13, и категоричная формула: «Даже если не останется никого из тех, кто первым связал с сюрреализмом свою надежду что-либо значить в этом мире и свою страсть к истине, сюрреализм пребудет и тогда»14, и каламбур из 12-го номера «Сюрреалистической революции»: «Тысячелетие сюрреализма (929 г., смерть Карла Простоватого)»15, — все выдает стремление сюрреализма соответствовать некоему внутреннему голосу, фундаментальную значимость которого следует постоянно раскрывать и уточнять, все ярче очерчивать средствами языка, испытывать реальным действием.
Вместе с тем, в попытке определить роль сюрреализма, в 20-е годы заметно отличавшуюся от той, какой она стала в 50-х, Бретон демонстрирует обостренное чувство исторической относительности 16. «Сюрреалистическую идею», ее системные проявления (задающие эмоциональный климат и диктующие выбор в тех или иных жизненных ситуациях) и различные видоизменения роли связывает сложная сеть взаимоотношений.
Сложность иного типа связана с задачей точно установить качественную природу сюрреализма: что это, философское учение? направление в психологии? литературно-художественное объединение? Жан-Луи Бедуэн отбрасывает в 1961 г. все эти варианты один за другим:
Если сюрреализм и следовал в философском плане за гегелевской диалектикой, признавал актуальность основных источников герметической философии в деле традиционного познания, а на отдельных этапах своего развития придерживался принципов, лежащих в основании ленинского марксизма, из этого никоим образом не следует, что его можно назвать философским учением, пусть и эклектичным.
Его нельзя отнести и к области психологии, хотя теории и открытия Фрейда значительным образом повлияли на выбор им своего дальнейшего пути.
Наконец, в еще меньшей степени сюрреализм является литературной или художественной школой [...] Он появился на свет из осознания того смехотворного удела, который уготован в этом мире человеку и его мыслям, и отказа с этим уделом смириться»17.
Таким образом, если сюрреализм и относит себя к философии, то речь идет здесь о философии «жизни», образе жизни и мысли, страстном желании жить и мыслить. Не приемля мир таким, какой он есть (поскольку «реальность», как правило, скрывает за собой привычку), сюрреализм стремится одновременно «преобразить мир» (Маркс) и «изменить жизнь» (Рембо)18 при помощи бунта— политического и поэтического. Отвергая априорную логику, сюрреализм призывает к освоению возможностей хаоса, который предлагает создать, руководствуясь бессознательными импульсами и главенством Оно. Наконец, он приглашает поверить реальность критерием «объективного случая», исследуя те знаки, которые, объективируя желания, задают наш жизненный проект. По тем же следам случая идет и воспевание любви — исключительной и неповторимой. Однако, верный своей амбивалентности, сюрреализм немедленно противопоставляет этому лирическому настрою юмор, «чувство театральной и безрадостной бесполезности всего», как определял его Жак
Ваше. Юмор становится еще одним проявлением духовного бунтарства, восстанием против смерти и несправедливости,. объединяющим в себе остальные его формы: «бунтом высшего порядка». Познание в сюрреализме, как отмечал Морис Надо, «обходится без разума, его место занимает действие». Сюрреализм определяет себя через то, что он ищет: возможное, которое вгрызается в невозможность. Людской осторожности нет конца, и Андре Бретон готов подписаться под следующими словами Сен-Поля Ру: «Иногда мне кажется, что мир человека соткан лишь из сказочного марева неясных знаков, робких проявлений недовольства, отдаленного сродства, не дождавшихся ответа загадок». Сюрреализм отнюдь не робок в проявлении своего недовольства, выбирая стезю открытой провокации; он неустанно добивается разрешения любых загадок, а сродство душ и волшебство повседневности отслеживает в их малейших проявлениях, включая в круг своего внимания. В стремлении прорваться за пределы возможного его не останавливают даже опасность и риск.
Прометеевская природа сюрреалистического проекта становится лучше видна в сравнении с другими движениями — такими, например, как романтизм, символизм и даже экспрессионизм, — которые, не ограничиваясь областью исключительно искусства или литературы, также в той или иной степени открыты, с одной стороны, окружающему миру, а с Другой — многообразию выразительных средств. И наоборот, мы не обнаружим ничего общего между сюрреализмом и движениями только лишь художественными (импрессионизм, неоимпрессионизм, фовизм и даже кубизм) или литературными (т.н. «новый роман»). Конечно, прослеживаются определенные переклички между техникой кубистов и некоторых художников, примкнувших или близких к сюррезлизму: например, Андре Массон в начале 20-х гг. демонстрирует поразительные примеры таких совпадений («Созвездия», 1925).
Историческая близость сюрреализма и «нового романа» тоже ощутима, хотя их глобальные устремления диаметрально противоположны («эти забавные романчики из мягкого блестящего металла, готовые отлиться во что угодно: уличный фонарь, керосиновую лампу или пуговицу с гетры», как писал Жюльен Грак 19) — Натали Саррот и Ален Роб-Грийе, несомненно, читали и перечитывали резкие нападки на роман в бретоновском «Манифесте», из которого они даже заимствуют некоторые доводы. Однако все эти сопоставления — плод размышлений критиков, к сюрреализму как таковому они отношения не имеют.
Неустанное обращение сюрреализма к выразительным средствам прошлого приобретает поистине прометеевский размах. Между тем, на их основе он вырабатывает свои собственные ценности — и сложившийся впоследствии образ вряд ли спутаешь с «истоками» сюрреализма при его рождении. К тому же, сюрреализм неизменно отличает воля к установлению различий: выделяя некоторых поэтов, писателей, художников и даже периоды цивилизации и философские течения, сюрреализм задним числом объявляет их «сюрреалистическими» — как бы признавая сходный образ чувств или одного наставника-вдохновителя. В «Манифесте» 1924 г. Бретон называет Джонатана Свифта сюрреалистом «в язвительности», а Шатобриана — сюрреалистом «в экзотике». Этим ретроспективным и почти театральным присвоением качества сюрреализм как бы охватывает ту или иную фигуру, вбирая ее в себя, — ничего подобного в европейских течениях романтизма или символизма мы не найдем. Сюрреализм утверждает себя как движение радикально новое — и в то же время обладающее сложной, разветвленной и практически безграничной генеалогией.
Выбор тех или иных имен, его мотивация в сюрреализме никогда не случайны — они диктуются проекцией тех или иных эстетических констант движения и неизменно присущей ему своеобразной философией сопричастности.
Список литературы
4 Фуко М. Порядок дискурса // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М., Касталь, 1996. С. 51—52. — Прим. перев.)(3десь и далее, кроме особо оговоренных случаев, все примечания принадлежат автору).
5 Там же, с. 55, 57.
6 Breton A.. Second Manifeste du surréalisme, 1929 // Breton A. Manifestes du surréalisme. P., Pauvert, 1972, р. 135— далее цитаты из «Манифестов», за исключением оговоренных случаев, приводятся по этому изданию. Русский перевод «Второго манифеста» см. в кн.: Антология французского сюрреализма. М., ГИТИС, 1994. (Прим. перев.)
7 Breton A. Il y aura une fois//'Surréalisme au service de la Révolution, №1, июль 1930. Этот журнал далее будет обозначаться как Surréalisme ASDLR.
8 Starobinski J. Remarques sur l'histoire du concept de l'imagination II'Cahiers internationaux de symbolisme, №11, 1966, p. 23.
9 Naville P. Le Temps du surréel, t. I. P., Galilée, 1977, p. 135.
10 Gracq J. André Breton, quelques aspects de l'écrivain. P., Corti, 1948, p. 34.
11 Leiris M. Miroir de la tauromachie (1938), rééd. P,i Fata Morgana, 1981, p. 65.
12 Ponge F. Le Grand Recueil, t. 2, 1961, p. 293 (беседа между Пьером Реверди, Франсисом Понжем и Андре Бретоном).
13 Breton A. Préface à la reimpression du Manifeste (1929) // Manifestes du surréalisme, p. 10.
14 Breton A. Second Manifeste du surréalisme, ibid., p. 160.
15 La Révolution surréaliste, Nç 12, 1929, p. 76.
16 Breton A. Entretiens, 1952, rééd. P., Gallimard, 1969, p. 218: «Если во Франции в 20-е годы основной угрозой разуму было застывание, то сейчас [в 50-е] он стоит на грани распада».
17 Bédouin J.-L. Vingt ans de surréalisme. P., Denoël, 1961, p. 8—9.
18 Breton A. Discours au Congrès des écrivains, Position politique du surréalisme (Breton A. Manifestes..., p. 285).
19 Gracq J. Pourquoi la littérature respire mal, 1960 // Gracq J. Préférences. P., Corti, 1961, p. 75. См. также Audoin Ph. Nouvelle histoire de l'oeil ou le merveilleux préféré// La Brèche, N9 5, octobre 1963.
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://ec-dejavu.ru/
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
