56340 (762703), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Объяснив в общих чертах вред неравенства двенадцати сословий, он начинает отдельно разбирать каждое из них, но разбора не окончил; однако «духовенство» и «дворянство» окончены вполне, как более интересные для самого Пестеля; мы тоже остановимся на них.
ДУХОВЕНСТВО
§§1, 2 и 3. Весь параграф о духовенстве написан крайне неясно; в нем только одно понятно, что это смесь лютеранства с попыткой плохого подражания тому, что было сделано якобинцами во Франции во время великой революции. Там хоть действовали решительно. Уничтожив христианство, стали поклоняться разуму и красоте в лице общедоступной женщины, которую посадили на главный алтарь собора Парижской Богоматери. Так продолжалось некоторое время. Потом, обрызганный кровью всех сословий, в особенности же кровью французского дворянства, которое он злобно преследовал, ненавидя его, неудачный мелкий адвокат города Арраса, масон высоких степеней, член ложи «Девяти сестер» Максимилиан Робеспьер заставил, благодаря своим почти диктаторским правам, Конвет провозгласить всенародно существование Высшего Существа (L’Etre supreme), давно уже заменившего в ложах, под названием «Великого Архитектора Вселенной», христианского Бога Отца, а также провозгласить бессмертие души. Это и было исполнено 18 флореаля (как известно, якобинцы, следуя примеру масонов, переделали весь календарь), или, по христианскому летоисчислению, 7 мая 1794 года. 28 июля того же года Робеспьер погиб на эшафоте. В 1801 году Наполеону, тогда еще консулу, удалось успокоить совесть французов, благополучно совершив так называемый конкордат с Папой Пием VII. Христианство было восстановлено.
Пестель не отважился писать о таких решительных мерах. «Православие» этого лютеранина походит скорее на лютеранство, и до догматов он не посмел коснуться. Вообще отдел этот, повторяю, так неясен, что понять его трудно. Сначала Пестель занимается «приуготовлением к духовному сану и равно и для вступления в оный». Тут уж прямо говорит лютеранин: «Духовные училища должны с отличнейшей бдительностью быть устроены при университетах особыми богословскими лицеями». Тут должна преподаваться и медицина, чтоб сельские священники могли бы врачевать свою паству и духовно, и телесно. Последняя мысль совсем разумна, что редко встречается в «Русской правде».
Затем Пестель снова переходит к прообразу «Русской правды», то есть к французской революции, разыгранной как по нотам членами лож. Тогда якобинцы решили допускать к совершению богослужения только так называемых присягнувших священников, то есть тех из них, которые присягнули революционному правительству. Но народ к ним не шел, церкви были пусты. Зато в тиши ночной, в лесах или подземельях служили с опасностью для жизни гонимые и преследуемые, как дикие звери, священники, оставшиеся верными своему долгу, и народ стекался к ним тысячами. Казалось, возобновились первые времена христианства. Вот мы и читаем в «Русской правде»: «Сами же духовные лица суть чиновные особы и вместе с тем российские граждане, как и все вообще чиновники, занимающие какие-либо должности в государственном правлении». Исходя из этого взгляда, почему бы не пойти на исповедь к любому помощнику столоначальника любого министерства и почему бы ему, отслужив святую литургию, не приобщить Святых Тайн своих духовных чад? Тут мы снова сталкиваемся с масонством. В таком кощунстве обвиняли и Новикова, обвиняют и некоторые высшие степени шотландского масонства, к которому, как я сказала уже, принадлежал и Пестель .
Вернемся к Пестелю и к его переустройству Апостольской Православной Церкви. Тут много распространяться не стоит. Росчерком пера он, иноверец и глубокий неуч в делах Церкви, постановляет, что архиереи не могут более быть монахами, а что высшее духовенство должно состоять из священников, или, как он их называет, «бельцов». Для обновления Православной Церкви и направления ее на путь, угодный Богу и святым Православной Церкви, «искореняя непременно разврат и злоупотребление, постановить надлежит, между прочим, следующие правила, основанные на древних велениях и законах церковных отцов: а) отныне впредь никто не может в монахи поступать раньше 60-го года от рождения; б) в бельцы никто не может поступать прежде 40-го года от рождения; в) лучшее испытание для бельцов составляет миссионерство; г) первый и второй пункты относятся как до мужчин, так и до женщин». Что все это значит? На чьи веления, каких «церковных отцов», то есть отцов Церкви, ссылается Пестель? Мне, не получившей специального духовного образования, они неизвестны, а Пестель, должно быть, изучил их в Дрездене, или в Пажеском корпусе, или на бивуаках во время походов... Из параграфа логически вытекает, что и женщины могут быть священниками, но это уже так дико, что следует предположить опечатку (Пестель П.И. Русская правда. Наказ Временному верховному правлению. СПб., 1906. С. 64. Далее — «Русская правда».). Несмотря на всю свою любовь к равенству, масонская ненависть к католичеству выливается в следующих словах, так как вряд ли Пестель имел в виду буддистов или магометан: «Что же касается до монашеских чинов иноземных исповеданий, то им не дозволяется пребывание в России, ибо все сии ордена противны духу православной веры и потому не могут быть в России терпимы».
Глава кончается пожеланием, «чтоб временное верховное правление все средства употребило для доставления почтенному российскому духовенству совершенно приличного содержания, соответствующего важности его занятий, и в полной мере его обеспечивающего в способах покойной жизни». Все эти пожелания были бы очень хороши, если в пестелевском муже-женском духовенстве осталась хотя бы тень настоящего Православия.
ДВОРЯНСТВО
В своей брошюре «Правда о кадетах» г-н Васильев пишет: «Пестель и Рылеев ненавидели аристократию, но любили окружать себя ею» (С. 87). Этой ненавистью пропитан в «Русской правде» весь параграф о дворянстве.
Насколько в своем попечении о русском духовенстве Пестель старается льстивыми словами и смутными обещаниями будущих благ завлечь духовенство в ловко раскинутую перед ним сеть, настолько, по отношению к дворянству, он сразу сбрасывает с себя личину и бессовестно клевещет на целое сословие. Историю этого сословия он не знает или, быть может, знать не хочет и его первенствующую роль в истории спокойно замалчивает. Зато, конечно, первым делом ставится обвинение в существовании на Руси крепостного права. Пестель не желает знать, что закрепощение крестьян к земле было вызвано государственной необходимостью положить предел постоянным переходам крестьян с места на место — переходам, сопряженным всегда с большими беспорядками. Этот факт и побудил Бориса Годунова издать в царствование Феодора Иоанновича знаменитый указ 1597 года, уничтоживший вольный переход крестьян от одного помещика к другому. Что «рабство» существовало в Западной Европе спокон веков, смягчаясь только мало-помалу, и еще в начале XIX столетия во многих государствах Германии ленные отношения крестьян к дворянам отчасти продолжались — об этом Пестель осторожно умалчивает. Зато с чисто робеспьеровской тиранией он объявляет: «Но ежели, паче чаяния, нашелся изверг (дворянин), который бы словом или делом вздумал сему действию освобождения крестьян противиться или оное осуждать, то временное верховное правление обязывается всякого такого рода злодея без изъятия немедленно взять под стражу и подвергнуть его строжайшему наказанию, яко врага отечества и изменника противу первоначального коренного права гражданского» (с. 66).
И это — за слово!
Хорошо бы жилось в Российской республике, основанной на всяких мнимых свободах и равенствах! Заметим, что Пестель уничтожал смертную казнь, — значит, «строжайшие наказания» были бы пытки?
И это за слово!
Все, что Пестель пишет о дворянстве, дышит такой мелкой завистью разночинца, что останавливаться на этом не стоит. Только рассуждения «о гербах» так своеобразны и отчасти комично-невежественны, что я их приведу целиком. Как известно, гербы впервые зародились в силу необходимости во времена крестовых походов, чтобы облегчить воинам, составляющим дружину того или иного рыцаря, находить и распознавать друг друга во время сражения. Эти гербы так и остались принадлежностью потомства крестоносцев. По окончании крестовых походов гербы сделались как бы необходимым придатком при возведении кого-либо в дворянское сословие. В них обыкновенно изображается геральдически то или иное событие, служащее как бы объяснением, за какие заслуги государству было получено дворянство или титул. Кроме того, в Германии богатые купцы (так называемые патриции) в вольных городах также имели свои гербы. То же наблюдается и в других странах Западной Европы; так, флорентийские Медичи, происшедшие от аптекаря, имели в своем гербу пять пилюль. У нас гербы были введены Петром I, и некоторые из них представляют геральдически какой-нибудь исторический факт, послуживший к возведению родоначальника данной семьи в дворянство или дарованию ему того или иного титула.
Посмотрим теперь мнение Пестеля о значении гербов. Привожу дословно: «Что же касается до гербов, то могут они подлежать двум различным заключениям: или быть совершенно уничтожены и навсегда запрещены, или всем гражданам без изъятия быть дозволены. В сем последнем случае не должны гербы ничего означать иного, как только простой, произвольный рисунок, который каждый гражданин имеет право составлять, употреблять и изменять, как ему угодно, и на который правительство ни малейшего не обращает внимания, не давая оному совершенно никакого значения. Временному верховному правлению дозволяется выбрать по своему усмотрению одно из сих средств».
Засим Пестель приходит к такому общему заключению: «Из всего до сих пор сказанного явствует, что и самое звание дворянства должно быть уничтожено: члены оного, поступая в общий состав российского гражданства, на основании общих правил, ниже сего изложенных, и долженствуя подобно всем прочим россиянам по волостям быть расписаны» («Русская правда». С. 65—71).
Пропускаю, чтоб не утомлять читателя, все то, о чем уже писали биографы Пестеля и историки декабрьского бунта, как то: освобождение крестьян, количество отнимаемых в их пользу дворянских земель, местное земское управление, устройство веча, свободу вероисповедания и книгопечатания, свободу промышленности и пр. Все это не удивляет, когда оно выливается из-под пестелевского пера, но одна фраза поразительна своей чисто масонской нетерпимостью. Читаем у Глинского: «Что же касается до свободы частных обществ, то таковые он (Пестель) полагал необходимым запрещать, как открытые, так и тайные, потому что первые бесполезны, а вторые вредны» (13). Эта фраза прямо восхитительна под пером заговорщика! Однако, раньше чем окончательно распроститься с «Русской правдой», считаю необходимым сказать несколько слов о проектированном Пестелем государственном Приказе благочиния.
ГОСУДАРСТВЕННЫЙ ПРИКАЗ БЛАГОЧИНИЯ
Статья 12-я. С. 107—119. Под именем Государственного приказа благочиния Пестель подразумевает полицию тайную и явную. Первую, то есть тайную, он назвал «высшее благочиние», а вторую — «обыкновенное благочиние», то есть полицию явную. На обыкновенное благочиние он возлагал кроме обыкновенной деятельности полиции еще довольно трудную задачу, а именно: «ограждение общества от природы неразумной и неодушевленной» («Русская правда». С. 108 и 113). Как должна была бы справиться внешняя полиция с бурями, градом, засухой, метелями, наводнениями и прочими бедствиями, наносимыми нам «природой неразумной и неодушевленной», определить трудно... «Высшее благочиние» является по существу своему более характерным, и нам придется изучить его подробнее, тем более что историки, занимавшиеся декабристами, почему-то мало обратили на него внимания. Мне бы хотелось пополнить этот случайный пробел.
Зная, каким убежденным поклонником великой французской революции был Пестель, ничего нет удивительного, что его «высшее благочиние» является как бы сколком со знаменитого Комитета общественной безопасности. Этот комитет был учрежден Конвентом в 1793 году, и ему было вменено в обязанность разыскивать и казнить всех противников республиканского строя во Франции. Но тогда почему в «Русской правде», в этом чисто республиканском законодательном сочинении, вдруг является какой-то Государь, для охраны которого отчасти и существуют шпионы или, как Пестель их поэтично называет, «тайные вестники», — совершенно непонятно, тем более что этот Государь является лицом действительно существующим, а не в переносном смысле, как в социальном контракте Ж..-Ж.. Руссо, где слово «государь» обозначает народное вече. Чтобы не казаться голословной, привожу несколько отрывков из параграфа «Государственный приказ благочиния»: по тексту «Русской правды», изданной Щеголевым: «Высшее благочиние охраняет правительство, Государя и все государственные сословия (Пестель, видимо, забыл, что сословия он уничтожил. — Авт.) от опасностей, могущих угрожать образу правления, настоящему порядку вещей и самому существованию гражданского общества или государства, и по важности сей цели именуется оно высшим. Высшее благочиние требует непроницаемой тьмы и потому должно быть поручено единственно государственному главе этого приказа, который может его устраивать посредством канцелярии, особенно для сего предмета при нем находящейся. Государственный глава имеет обязанность учредить высшее благочиние таким образом, чтоб оно никакого не имело наружного вида и казалось бы даже совсем не существующим; следовательно, образование канцелярии по сей части должно непременно зависеть от обстоятельств, совершенно быть предоставлено главе, никому не быть известно, кроме него одного и Верховной Власти. Равным образом зависит от обстоятельств число чиновников, коих имена не должны быть некому известны, исключая Государя (??) и главы благочиния. Из сего явствует, что весьма было бы неблагоразумно обнародовать образование высшего благочиния и делать гласными имена чиновников, в том употребляемых» («Русская правда». С. 110).
Между прочим, в обязанности высшего благочиния входило:
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
