54946 (762444), страница 2
Текст из файла (страница 2)
"А я никак не мог выбраться из этого противоречия, когда читал дифференциальное исчисление".
"Если вас это интересует, давайте я с вами пройду дифференциальное исчисление"
"Очень хорошо, давайте, давайте".
У нас было несколько уроков по дифференциальному исчислению. Толстой был очень внимательным и покорным учеником. Но когда мы дошли до дифференцирования тригонометрических функций, Толстой сказал мне: "Нет, не надо это мне, ни к чему", и наши уроки прекратились. Но какое-то сравнение из пройденного курса он все-таки вставил потом в свои статьи.
Вскоре после моего приезда в Ясную Поляну приехал туда один из последователей Толстого, Владимир Васильевич Рахманов, с тем, чтобы переписывать "Крейцерову сонату", которую тогда доканчивал Толстой. Рахманов был мой товарищ, один из того же числа молодежи, увлекавшейся сначала революционным движением восьмидесятых годов, а потом остановившихся перед террором, к которому свелась борьба с самодержавием, один из растерявшихся людей, к которым принадлежал и я. Часть из нас вернулась в ряды православия, как М. Н. Новоселов 21 , В. Ф. Орлов 22 , а другие очутились на распутьи и теперь с горячностью ухватились за учение Льва Николаевича, осмыслившее для них жизнь. Рахманов поселился в комнате рядом с кабинетом Льва Николаевича и целые дни проводил в переписке "Крейцеровой сонаты", в то время как Лев Николаевич писал "Послесловие" к ней. Лев Николаевич ходил с ним гулять, относился к нему чрезвычайно любовно и торопился окончить "Послесловие", чтобы дать возможность Рахманову увезти с собой всю "Крейцерову сонату", но сделать это ему не удалось, и "Послесловие" доканчивалось еще в январе 1890 г., даже чуть ли не до апреля месяца.
Во время одной из таких прогулок Лев Николаевич передал рассказ А. Ф. Кони 23 о том, как судили одну проститутку, обвинявшуюся в краже, и во время процесса один из присяжных заявил, что он не может судить эту женщину, потому что он сам отнял у нее невинность и толкнул на ту дорогу, по которой она дошла до преступления. Передав этот рассказ Кони, Лев Николаевич предложил Рахманову обработать его. Рахманов стал горячо убеждать Льва Николаевича самому взяться за этот сюжет. Разговор об этом возобновлялся у них несколько раз, и однажды, уже в зале при мне, Лев Николаевич, поддавшись, по-видимому энтузиазму Рахманова, сказал ему: "Ну, подумаю, подумаю. Но если я напишу его, я посвящу его вам". "Ну, вот когда я вознесусь на небо живым от гордости", - ответил Рахманов.
Рассказ был написан, - это всем нам хорошо известный роман "Воскресение", но без всякого посвящения. Молодых людей, последователей Толстого, всегда скромных и тихих, приезжавших с ним побеседовать, сильно недолюбливала Софья Андреевна. Их демократизм, смазные сапоги или лапти, поддевки, полушубки, заношенное белье, рубашки, подпоясанные ремнями, а главное то, что они ни на кого и ни на что не обращали внимания, кроме Льва Николаевича и его бесед, встречало самое враждебное отношение с ее стороны, она прозвала их "темными" и старалась всеми силами как можно меньше допускать их в дом. На этой почве не раз происходили объяснения между Львом Николаевичем и женой, и после одной реплики со стороны жены, сказанной в повышенном тоне, Лев Николаевич, всегда крайне сдержанный и обладавший огромной волей, с блестящими глазами начал было горячо говорить: "Это все аргументы я отношу к известному разряду"... Но оглянувшись и увидев меня с сыном, тотчас же замолчал и ушел к себе в кабинет. Всегда занятый своей духовной работой, углубленный в свою работу самосовершенствования Толстой относился равнодушно к окружающему и иногда делал вид, что его что-нибудь занимает, чтобы не обидеть окружающих. Когда пришла весть, что старшая дочь Татьяна Львовна возвращается из-за границы, Толстой уделил этому приезду очень мало внимания. В тот самый вечер, когда лошади поехали на станцию за Татьяной Львовной, Толстой поднялся наверх в залу, подошел своей слегка шмыгающей походкой к столу, где сидели мы все, и обратился ко мне с обычай фразой? "А в шахматы сыграем?" Во время второй партии вошла наверх нарядная, оживленная Татьяна Львовна. Софья Андреевна устремилась к ней навстречу, расцеловалась с ней; Лев Николаевич только обернулся и сказал: "Ну, вот и приехала!" и продолжал партию. Дочь подошла, поцеловала отца, партия продолжалась, и только кончив ее, отец равнодушным тоном задал дочери несколько вопросов об общих знакомых.
С приездом Татьяны Львовны появились и новые интересы. Татьяна Львовна также стала помогать в школе, стала помогать мне приводить в порядок библиотеку, но в долгие зимние вечера, когда мы собирались около круглого стола, а Толстой, заложив большие пальцы обеих рук за кожаный пояс своей черною рабочей блузы, прохаживался по гостиной, Татьяна Львовна часто обращалась ко мне с вопросами:
"Что бы нам такое выкинуть?"
"Зачем?"
"Скучно. Надо народ созвать".
"Хорошо, давайте поставим домашний спектакль".
Татьяна Львовна объявила, что идея ей нравится, и после недолгого обсуждения решили ставить "Бабье дело". Но тут оказалось, что то тому, то другому из нас не нравится та или другая сцена. Решили переделать, но и переделки не улучшили дела.
На помощь пришла Мария Львовна. Мария Львовна была натурой, вкладывавшей всю свою силу в то дело, которое она делала, не умевшей ни в чем быть половинчатой. Вместе с тем, она никогда не умела отвлечься от жизни, не умела отделять идею от человека и работу от работника. Стремясь стать последовательницей своего отца, она сошлась с "темными" и в то время была особенно близка с П.И. Бирюковым 24 . Отец ничего не имел против сближения молодых людей, но Софья Андреевна решительно воспротивилась и запретила Бирюкову приезжать в Ясную Поляну. Так как Толстой был в постоянной переписке с Бирюковым по изданию книг по религиозно-философским вопросам, которые интересовали их обоих, а переписку Толстого в большей ее части вели дочери, то Марии Львовне приходилось писать Бирюкову и получать от него письма. Это волновало Софью Андреевну и вызывало с ее стороны протесты.
Как-то вечером, в зимнюю вьюжную непогоду, Марья Львовна поднялась наверх в залу и подошла к круглому столу, за которым сидели Софья Андреевна за работой, Татьяна Львовна с книгой и я со Львом Николаевичем. "Мама, - сказала она, - мне надо отправить сейчас спешное письмо, можно взять лошадь?"
(Письма в Ясной Поляне получались со станции Козловка Московско-Курской ж.д., до которой было три с половиной версты. Поезд приходил в 11 часов ночи.)
"Кому, Бирюкову?" - спросила графиня.
"Это все равно, кому, но можно отправить? Мне нужно, чтобы сегодня же дошло".
"Сегодня нет лошадей, до завтра можешь погодить".
Вступился было Лев Николаевич и предложил какой-то практический вывод, но графиня категорически отказала и напустилась и на отца, и на дочь за то, что они все время говорят о служении народу, оба вегетарианствуют, а вот теперь, когда понадобилось удовлетворить каприз, они не задумываются послать по такой погоде и старика кучера, и лошадь мучить. Отец и дочь замолчали, причем на лице дочери выразилось сожаление и растерянность. Мне стало жалко Марию Львовну, к которой я всю жизнь питал самые дружеские, ничем не омраченные чувства, и, кроме того, вероятно, заговорил задор против родительской тирании.
"Позвольте мне, Мария Львовна, - сказал я, - отнести ваши письма, я сегодня пойду на станцию".
"Что вы, в такую метель?" - удивилась Марья Львовна.
"Мне необходимо отправить свое письмо", - ответил я.
"Все равно я лошадь не могу вам дать", - вмешалась Софья Андреевна.
"Очень вам благодарен, обойдусь без нее", - ответил я.
Софья Андреевне потеряла хладнокровие.
"Только, пожалуйста, не рассчитывайте, что вас до двух часов будет ожидать чай на столе и прислуга будет начеку".
"Нет, нет, я ничего не думаю, это мне и не нужно".
Я встал, простился со всеми и обратился к Марье Львовне:
"Так приготовьте письмо, через полчаса я пойду".
Сбиться с дороги я не боялся - дорога идет лесом. Через полчаса я получил письмо, уверение Марии Львовны, что она себе простить не может, что была причиной моего безрассудного намерения, и двинулся в путь. Пронизывающий ветер, в двух шагах ничего не видно, но дорога мне была знакома, а как только добрался до леса, так стало тише, и я быстрей уже зашагал к станции. Когда я, измерзший, с трудом волочивший ноги из сугробов, вернулся назад около двух часов ночи и вошел в дом, все уже спали, но в гостиной еще горел свет. Я разбудил слугу, отдал ему почту и, не подымаясь наверх, повернул к себе во флигель. Но не успел я сделать по дороге и десяти шагов, как на крыльцо выскочил Лев Николаевич в одной блузе, неодетый, с развевающимися седыми волосами и тревожно окликнул меня: "Алексей Митрофанович, куда же вы? Идите, выпейте чаю".
"Благодарю вас".
"Да идите же, выпейте, чай на столе".
Растроганный беспокойством Льва Николаевича, я вернулся. Мы поднялись наверх - в зале, кроме нас, никого уже не было, горела одна свеча. Выпив два стакана горячего чаю, я пожелал Льву Николаевичу покойной ночи и отправился в свой флигель.
Возвращаюсь к своему рассказу о домашнем спектакле в Ясной Поляне.
Видя нашу с Татьяной Львовной неудачу в выборе пьесы, Марья Львовна обратилась ко мне: "А вы не читали пьесу папа?"
"Власть тьмы?"
"Нет, другая. Я видела ее между бумагами".
Я насторожился: "Достаньте, пожалуйста".
"Хорошо, погодите".
Л. Н. Толстой и его помощники составляют списки крестьян, нуждающихся в помощи. Все запечатленные здесь лица упоминаются в воспоминаниях А. М. Новикова. Слева направо: П. И. Бирюков, Г. И. Раевский, П. И. Раевский, Л. Н. Толстой, И. И. Раевский, А. М. Новиков (автор воспоминаний), А. В. Цингер, Т. Л. Толстая. Деревня Бегичевка Рязанской губернии. Фотография П. Ф. Самарина, 1892 г.
Марья Львовна отправилась в кабинет, но в этот день ничего не принесла. Зато на другой день, только что, по обыкновению, мы уселись вечером за круглый стол, как послышались по лестнице легкие, быстрые шаги, и Мария Львовна с милою, довольною улыбкой подала мне рукопись. Семья Толстых и я уселись за стол, одного Льва Николаевича не было, и началось чтение. Начала было читать Татьяна Львовна, но потом, по общему приговору, рукопись была передана для чтений мне. Пьеса называлась "Ниточка оборвалась" и была бледным остовом той, которую мы знаем теперь под именем "Плоды просвещения". Но с первой же сцены, изображавшей богатую, беспечную жизнь паразитов, ограниченность их интересов, узость их жизнепонимания, в пьесе оказалось много тонко подмеченных черт быта Толстых, Раевских 25 , Трубецких, Самариных 26 , Философовых 27 и других знакомых мне дворянских семей, так что я чуть не на каждой строчке выражал свой восторг.
Тотчас же после прочтения первого действия нами с Татьяной Львовной было решено непременно поставить эту пьесу, а после третьего (последнего) мы уже разделяли пьесу для переписки ролей и стали распределять роли между знакомыми. Появился Толстой - оказалось он слушал чтение, оставаясь невидимкой в будуаре - медленной походкой подошел к столу.
"Что вы тут делаете?"
"Вот распределяем роли. Ах, как хорошо написано!" - ответил я с самым неподдельным восторгом.
Толстой пожевал губы и молча отошел.
На другой день мы уже переписали первое действие, набрали кое-кого тут же на усадьбе (управляющего, двух юношей Раевских) и вечером, отодвинув обеденный стол, с усердием принялись репетировать. Тогда Лев Николаевич позвал Марию Львовну и стал ей говорить, что надо оставить эту затею, - спектакль, что это - ненужная забава богатых и праздных людей 28 . Это была неправда, пьеса нас увлекла, и несмотря на то, что Марья Львовна уже от лица троих: Льва Николаевича, Софьи Андреевна и себя самой стала нас уговаривать оставить затею, мы и слышать не хотели. Наконец отец, вглядевшись внимательно в лицо Марии Львовны, заявил ей, что ей тоже хочется играть, чего она не стала отрицать. Когда Толстой увидел, что дело пошло всерьез, он потребовал репетиции при себе, на репетициях делал замечания, входил в обсуждение подробностей, а на другое утро велел собрать все уже расписанные роли и пьесу и засел за ее переработку.
Через три дня Марья Львовна принесла пьесу и объявила распределение ролей от имени Льва Николаевича, которому мы, конечно, с радостью покорились. Тотчас же был составлен список желательных исполнителей, полетели телеграммы в Москву, Тулу, Чернь, и через 4 дня три тройки привезли в Ясную Поляну целую толпу гостей - хороших знакомых Толстых: Раевских, Цингеров 29 , Лопатина 30 , Давыдовых 31 - из Тулы, Сергея и Илью Львовичей Толстых - из Черни, Льва Львовича, Мамонтовых 32 , Рачинских 33 - из Москвы. Куча молодежи с упоением переписывала утром роли, вечером шли репетиции - и почти ежедневно после них Толстой снова собирал роли и снова переделывал пьесу. Пьеса создавалась прямо по исполнителям и переделывалась и переписывалась, по крайнем мере, раз 20-30, но окончательная отделка ее была произведена уже после спектакля, в январе 1890 г. (спектакль был 30 декабря 1889 г.).
На репетициях и на спектакле Толстой от души хохотал и, подходя ко мне (я играл буфетчика Якова) много раз говорил мне: "Никогда я так не смеялся".
Главным исполнителем, вызвавшим восторг Толстого, был исполнитель роли 3-го мужика В. М. Лопатин. Когда он произносил свое знаменитое: "Куренка, скажем, выпустить некуда", зал умирал со смеху, а вся роль 3-го мужика была написана Толстым по мимике и интонации артиста.
Пьеса была живым изображением жизни тогдашнего высшего дворянства, даже фамилии действующих лиц были сначала взяты из действительно жизни (Самарин, Стахович 34 , князь Львов 35 и только потом переделаны Толстым. Играли этих действующих лиц как раз те или почти те, с кого они были списаны (даже прислуга - Яша, Федор Иванович, лакей, повар - служили в доме Толстых), после репетиции в жизни продолжалось то, что только игралось на сцене: те же шарады, дурачества, цыганские романсы, поэтому Толстой прямо продолжал писать пьесу с исполнителей. В свою очередь исполнители не нуждались в тексте Толстого, чтобы играть "Плоды просвещения", и очень часто забыв роли, они вставляли отсебятину, которую подчас Толстой в том или другом виде вносил в пьесу. Вот почему нигде потом, ни в Малом театре в Москве, ни в Петербурге ни разу так дружно не играли "Плодов Просвещения", как в Ясной Поляне 30 декабря 1889 г. Накануне спектакля, после генеральной репетиции, мужчины-исполнители обратились к Толстому с просьбой дать прочесть "Крейцерову сонату". Толстой принес - и началось было чтение в его присутствии. Чтение было поручено М. А. Стаховичу (впоследствии известному политическому деятелю), но когда собралось слушать и много женщин, Стахович перестал читать, ссылаясь на утомление. Тогда Толстой потребовал от дам, чтобы они удалились, и после их изгнания Стахович продолжал чтение. Когда повесть и вновь написанное "Послесловие" были прочитаны, наступило молчание.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
