19095-1 (752766), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Второй раздел третьей главы посвящен русским выставкам в Берлине, Большое место уделено здесь Первой русской выставке, состоявшейся осенью 1922 года в галерее Ван Димена. На ней было представлено без резкого разграничения творчество как художников из советской России, так и эмигрантов. Это было вообще свойственно Русскому Берлину и в какой-то мере отражало тогдашнюю направленность внешней политики большевистской России. Организованная как совместная государственная инициатива РСФСР и Германии, одинаково страдавших от изоляции по итогам мировой войны, советской пропагандой эта выставка преподносилась как прорыв кольца враждебного окружения молодой страны. Кроме того, средства от продажи произведений с выставки должны были пойти в пользу голодающих.
В Берлине устраивались и другие экспозиции, которые хронологически предшествовали этому значительному показу русского искусства. Среди них - известная Ярмарка Дада (Dadamesse), состоявшаяся летом 1920 года, одна из главных тем которой была как будто подсказана вышедшей незадолго до этого в Потсдаме книге К. Уманского Новое искусство в России (1914-1919). Именно там, вопреки намерениям автора, берлинские художники-радикалы нашли предмет для восхищения и мифологизации - так называемое машинное искусство Татлина. В данном разделе рассмотрена также персональная выставка И. Пуни в галерее Der Stunn (февраль 1921 года), которая стала фактически концептуальной презентацией русского авангарда, устроенной художником-эмигрантом. Экспозиция Пуни включала своеобразные инсталляции, а вернисаж походил на перформанс с участием людей-сэндвичей, одетых в ку биотические афиши-футляры. Тем самым Пуни хотел продемонстрировать стремление авангарда к освобождению от предметности, а также применимость абстрактных геометрических форм в трехмерных объектах. Как раз за недооценку сочетаемости абстракции и трехмерности Пуни критиковал своих оставшихся в России единомышленников, в том числе и Малевича, и Татлина. Во всяком случае выставка Пуни не только повысила престиж самого художника (в 1923 году он переехал в Париж), но и подогрела интерес берлинской публики к новейшим течениям русского искусства, тем самым подготовив успех масштабной Первой русской выставки, состоявшейся через год.
Галерея Ван Димен, где была развернута эта экспозиция была расположена на центральной берлинской улице Унтер ден Линден. Экспозиция включала около тысячи произведений живописи, графики, скульптуры, а также архитектурные проекты, театральные эскизы и макеты около 180 авторов, включая студентов и народных мастеров. Большинство произведений было создано уже в послереволюционные годы, но немало работ датировалось более ранним временем. Среди экспонентов оказалось много уже состоявшихся и будущих эмигрантов, в том числе А. Бенуа, М. Добужинский, К. Коровин, Ф. Малявин, С. Чехонин, Н. Милиоти, Ю. Анненков, О. Браз, С. Коненков; представители нескольких авангардных направлений В. Кандинский, Д. Бурлюк, А. Архипенко, А. Грищенко, В. Баранов-Россинэ, И. Пуни и К. Богуславская, Н. Габо и И. Певзнер, А. Экстер, а также С. Шаршун, М. Шагал и В. Бубнова. Присутствие произведений этих мастеров придало выставке весомость, но и показало, что соединение столь разных художников не могло быть долгосрочным. Стилевая неоднородность и территориальная разобщенность русской эмиграции в исследуемый период не позволяли создать какие-либо межнаправленческие объединений художников вне России - хотя бы чуть менее эфемерные, чем временные сборные выставки.
В данном разделе анализируются значение и последствия Первой русской выставки 1922 года, которая после Берлина была показана в Амстердаме. Экспозиция подняла авторитет русского авангарда на Западе, поиски русских авангардистов оказали заметное влияние на немецких и других европейских художников. Об усилении внимания к современному русскому искусству, в том числе к работам художников-эмигрантов, свидетельствует большое числе рецензий в берлинской и в парижской прессе. Последствием берлинской выставки 1922 года стало то, что после нее начался необратимый процесс размежевания внутри некогда цельного организма русского искусства, что с неизбежностью привело к возникновению двух независимых, но генетически связанных друг с другом потоков, двух парадигм, в которых развивалось русское искусство в XX веке - то, что создавалось в самой России, и то, что жило за ее пределами. Причем оба названных потока не были гомогенны: в советском искусстве с момента возникновения и утверждения официального направления стали возникать различные камерные и нонконформист-ские тенденции, а феномен искусства эмигрантов, в свою очередь, походил скорее на разветвленную сеть протоков в дельте реки.
В заключительной части данного раздела дается обзор персональных и некоторых групповых выставок с участием русских эмигрантов, проходивших в Берлине в течение 1920-х-начала 1930-х годов. Среди них - экспозиции Б. Григорьева (1920), А. Архипенко (1922-1923), Н. Исцеленова, К. Терешковича, К. Коровина (все -1923), Л. Пастернака (1927/1928 и 1932), А. Ремизова (1927), М. Добужинского (1930). Диссертант останавливается также на выставке Ф Гозиасона, Л. Зака, К. Терешковича и И. Пуни (1923) и экспозиции 1930 года нескольких русских берлинских мастеров (в том числе - Л. Пастернака. К. Горбатова, В. Масютина, С. Колесникова, В. Фалилеева. Не все эти показы получали резонанс в местных художественных кругах, однако сам факт, что в первой половине 1920-х годов они были часты, а во второй половине того же десятилетия становятся скорее исключением, чем правилом, свидетельствует о различии двух разных периодах культурной жизни Русского Берлина - к началу 1930-х годов она сошла почти на нет.
Приход к власти нацистов переломил жизнь многих эмигрантов. Об этом свидетельствуют многие факты: запрет на творчество Л. Пастернаку и его вытеснение из Германии, запрещение выставок А. Явленского, чьи работы, как и произведения В. Кандинского, а также последователя конструктивизма Е. Голышева попали в разряд дегенеративного (Кандинскому пришлось покинуть Германию, работы Голышева были уничтожены), аресты и проверки О.Цингера, К. Горбатова и др. Тоталитарная машина, от которой спасались эмигранты, оставив Россию, настигла их и в Германии.
В отличие от предыдущих разделов третий раздел данной главы представляет собой монографический очерк Сергей Шармун и его дадаисткое окружение, Шаршун прожил в Берлине недолго, всего 15 месяцев в 1922-23 годах - большая часть его жизни до и после этого происходила в Париже. Искусство художника почти неизвестно в России. К тому же перипетии его творческой биографии позволяют на этом примере показать характер взаимоотношения двух столиц русской художественной эмиграции и уяснить причины, по которым еще до начала нацистского террора, в силу профессиональных устремлений большая часть художников-выходцев из России все более больше тяготела к Парижу.
В данном разделе диссертации прослежены основные этапы становления творческой личности Шаршуна: обучение в московской студии И. Машкова и К. Юона; знакомство с М. Ларионовым, Н. Гончаровой, А. Крученых; отъезд в Париж в 1912 году, где начинающий художник продолжал обучение в знаменитой академии La Palette у Ж. Меценже, А. Ле Фоконье и других известных кубистов; участие в салоне Независимых своими эластичными композициями. Опираясь на воспоминания самого Шаршуна, диссертант останавливается на трехлетнем пребывании художника в Барселоне (1914-1916), эволюции его творческой манеры в сторону орнаментального кубизма и первых встречах с дадаистами круга Ф. Пика-биа. После возвращения в Париж и военной службы в русском экспедиционном корпусе во Франции (1919), Шаршун стал регулярно принимать участие в скандальных акциях и выставках парижских дадаистов (включая выставку антиискусства в галерее театра Комеди на Елисейских полях и перформанс Суд над Баррэсом 1921 года в зале парижского Ученого общества). В эти годы он сблизился с Т. Тцарой, Ф. Супо, Ж. Кокто, А. Бретоном, М. Дюшаном, М. Эрнстом, участвовал в создании картины Ф. Пикабиа Какодилатный глаз (L'oeil Cacodilate, 1921). Здесь идет речь и о ранних литературных опытах Шаршуна 1920-х годов на русском и французском языках, находившихся под несомненным влиянием дадаисткого абсурдизма, что привело художника в монпарнасские группы Палата поэтов и Готарапан. Пребывание Шаршуна в Берлине было вызвано желанием вернуться в Россию. Однако общение с соотечественниками, прибывшими из советской России, заставило его отказаться от этого намерения. В Берлине Шаршун стал выпускать одностраничные журналы-листовки с абсурдистскими текстами (Клапан и Перевоз Дада), напечатал брошюру Dadaismus, участвовал своими орнаментально-ку биотическими полотнами в двух выставках (в галерее Der Sturm в 1922 и в зале при книгоиздательстве Заря - в 1923 году). Участвовал Шаршун и в Первой русской выставке в Берлине, хотя это и прошло почти незамеченным из-за несовпадения направленности его индивидуальных поисков и общей проконструктивистской ориентации экспозиции. Диссертант высказывает мнение, что интерес Шаршуна к цвету и фактуре сближает его живопись начала 1920-х с аналогичными явлениями во французской живописи тех лет, такими, как пуризм А. Озанфана и Ле Корбюзье.
В то же время творческие устремления Шаршуна расходились с интересами многих его социально радикальных берлинских коллег (Г. Гросса, Дж. Хартфилда, Р. Хаусмана, обердада И. Баадера и др.): среди них доминировали проконструктивистские увлечения машинным искусством В. Татлина и коммунистическими идеями. Шаршун не участвовал в Съезде международных прогрессивных художников в Дюссельдорфе (1922), где произошел раскол среди дадаистов на проконструктивистов и сторонников иррационального фактора в искусстве (среди последних был друг Шаршуна И. Пуни). К конструктивистам же вскоре примкнули другие его бывшие единомышленники Т. Тцара и Х.Арп: они приняли участие в съезде конструктивистского интернационала осенью 1922 года в Веймаре. Раскол в дадаистской среде и кризис движения в целом и особенно после возвращение Шаршуна в Париж летом 1923 года предопределили его отход от дадаистской практики.
Материал третьей главы показывает, что берлинский эпизод занимает особое место в истории русской художественной эмиграции. В культурную и художественную жизнь Русского Берлина были вовлечены многие яркие творческие личности. И именно в Берлине в первой половине 1920-х годов была предпринята (скорее интуитивно, чем сознательно) попытка соединить расколовшееся единство культуры России. Поскольку это сделать не удалось, возник раскол среди русской интеллигенции - на тех, кто в принципе был готов сотрудничать с новой властью в России, и тех, кто считал это неприемлемым. Окончательное размежевание произошло в Берлине в середине 1920 годов, что и привело к угасанию роли германской столицы и ее культурной миссии в жизни русской эмиграции.
Четвертая глава диссертации Русские художники в Париже посвящена самой обширной и, можно сказать, классической концентрации русской художественной эмиграции во французской столице. Париж издавна привлекал художников многих стран, и русских в том числе. Оживленные художественные контакты с Францией рубежа веков сохранялись и после 1917 года, по крайней мере в течение 1920-х годов. Как справедливо писал Г. Струве ...историю самой эмиграции как массового явления, надлежит начинать с 1920 года, когда рядом последовательных эвакуационных волн множество русских было выброшено за пределы родины, и пришла к концу более или менее организованная вооруженная борьба против большевиков.
Инфраструктура художественной жизни русской артистической колонии в Париже была многослойной, в ней сосуществовали, почти не соприкасаясь, несколько уровней. В диссертации предпринята попытка послойного их рассмотрения. Глава состоит из нескольких разделов, каждый из которых характеризует один из аспектов многообразной и насыщенной художественной жизни русской эмигрантской среды во французской столице, при сочетании обзорного и монографического подходов к материалу.
Первый раздел главы Судьбы Серебряного века в парижской эмиграции посвящен обзору основных выставок художников круга Мира искусства в Париже и анализу их творчества в эмиграции. На фоне многообразных художественных поисков и течений на парижской сцене программный ностальгический пассеизм этих мастеров выглядел устаревшим и несколько наивным - впрочем, он был адресован прежде всего эмигрантской среде, разделявшей подобные ностальгические настроения. Первая выставка под флагом Мира искусства прошла в парижской галерее La Boetie летом 1921 года, когда многие из его основателей и участников еще оставались в России. В экспозиции 1921 года приняли участие многие из состоявших в разное время членами общества и уже поселившиеся в Париже Л. Бакст, Б. Григорьев, А. Яковлев, В. Шухаев, С. Судейкин, Г. Лукомский, С. Сорин, а также А. Шервашидзе (он был в это время председателем Мира искусства), М. Ларионов, Н. Гончарова, Н. Ремизов (Ре-Ми), А. Мильман, С. Сорин, Л. Гудиашвили, X. Орлова. Некоторые художники были представлены заочно (А. Бенуа, К. Сомов, Б. Кустодиев, Б. Анисфельда, Д. Стеллецкий, Н. Рерих).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
