26821-1 (751864), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Дополнительный авторитет суждениям Тацита в наших глазах придаёт его успешная служебная карьера,19 в ходе которой он получил возможность непосредственно ознакомиться с государственным механизмом Римской империи. Корнелий Тацит с полным основанием противопоставляет себя тем кабинетным исследователям, которые имели порой лишь самые общие представления относительно повседневной политической и административной практики, и, тем не менее, брались описывать деяния римского народа (Histor., I, 1).
Что касается присущих римскому историку психологических особенностей, то, каковы бы они ни были, очень сомнительно, чтобы данное обстоятельство фатальным образом повлияло на его объективность. Разумеется, на творчестве Тацита не могло не сказаться полученное им риторическое образование, однако весьма примечательно в этой связи, что Плиний Младший, являвшийся, наряду с Тацитом, одним из первых ораторов своего времени, строго разграничивает искусство красноречия (eloquentia) и труд историка (historia) (Plin. Sec. Epist., V, 8, 8-11). Мнение Плиния, безусловно, можно рассматривать в данном случае как мнение того круга интеллигентных и образованных римлян, к которому принадлежал и Тацит. Весьма вероятно поэтому, что и он не только прекрасно понимал разницу между ораторским искусством и историей (в одном случае требуется красота и убедительность речи, в другом – истина), но и руководствовался этим представлением, работая над «Историей» и «Анналами».20
События собственной жизни историка всегда оказывают значительное влияние на его творчество. Не был исключением и Тацит. Современник Домициана, одного из самых жестоких принцепсов, он был свидетелем многочисленных проявлений императорского деспотизма, который ненавидел, и этот личный опыт, безусловно, повлиял на его позицию в «Анналах».21 Но ведь историк и не может быть абсолютно свободен от субъективизма в своих оценках, и в случае с Тацитом, как, впрочем, и в любом другом, можно констатировать лишь степень его объективности или необъективности. Других источников, способных опровергнуть созданную Тацитом картину правления принцепсов из династии Юлиев-Клавдиев, у нас нет, и, следовательно, нет, и не может быть оснований считать, что эти и другие параллели не имели под собой реальной почвы.
Это утверждение справедливо и в отношении принципата Тиберия, так как «Римская история» Веллея Патеркула, во-первых, никак не освещает «постсеяновский» период его правления, с которым преимущественно и связаны негативные оценки Тацита.22 Во-вторых, произведение Веллея, в части, касающейся Тиберия, носит панегирический характер,23 и, следовательно, трудно ожидать от него исторической объективности. И, наконец, в-третьих, сообщение Веллея слишком кратко, количество сообщаемых им фактических данных ничтожно в сравнении с богатством их у Тацита. Связного и хронологически последовательного рассказа о событиях он, по существу, не даёт.
Что касается писателей-провинциалов, Страбона и Филона, положительно характеризующих Тиберия и его правление (Philo. C. Fl., 3; De leg., 2, 21; Strabo., VI, 4, 2), то эти авторы, по-видимому, не располагавшие полной и достоверной информацией о событиях в сердце империи, Риме, взирают на преемника Августа со своей «провинциальной» колокольни. Римские подданные имели все основания быть благодарными Тиберию: преемник Августа поддерживал мир на границах империи, снизил кое-где налоги, боролся с коррупцией провинциальных властей, помогал городам, пострадавшим от стихийных бедствий и т. д.24 (Tac. Ann., I, 74, 80; II, 42, 47, 56; III, 8, 66-69,; IV, 6, 13; VI, 29; Suet. Tib., 31-37; Dio., LVII, 10; Vell. II, 126; Philo. De leg., 38; Strabo., XIII, 4, 8). Императорская власть проявляла себя в Риме и на периферии отнюдь не одинаково: Тиберий и Домициан заботились о провинциях ничуть не меньше чем optimus princeps Траян или Август.25
Имя Тиберия несколько раз упоминает Плиний Старший (Hist. Nat., XXXIV, 62; XXXV, 28, 70, 131; XXXVI, 55, 195, 197), но ценной исторической информации в его кратких сообщениях не много.
Что касается Светония Транквилла и Диона Кассия, чьи сочинения являются для нас наиболее важными (разумеется, после «Анналов») источниками сведений об эпохе Юлиев-Клавдиев, то их оценка Тиберия, в общем, совпадает с оценкой Тацита. Образ императора у Светония несколько более противоречив, лишен того художественного единства, которое есть у Тацита.26 Автор «Жизнеописания двенадцати Цезарей» склонен более положительно оценивать первый период правления Тиберия, но в целом его отрицательное отношение к преемнику Августа не вызывает сомнений (Suet. Tib., 26-32; 50-62). Сочинение Диона Кассия также укладывается в традиционную схему: умеренное на первых порах правление Тиберия после смерти Германика (19 г.) постепенно вырождается в жестокую тиранию (Dio., LVII, 13, 19). По существу, ни тот, ни другой не вносят принципиально новых штрихов в созданную Тацитом картину, и их сведения имеют значение, прежде всего, для восполнения лакун в изложении Тацита.
Следует также отметить, что характеристика, которую получает в сочинениях Тацита императорский режим в лице своих главных представителей, принцепсов, далеко не столь однозначна, как может показаться на первый взгляд. В самом деле, резкие выпады, расточаемые Тацитом по адресу тех или иных императоров а также их приближённых, не мешают ему видеть положительные стороны принципата как системы. Жизненная необходимость сильной авторитарной власти для поддержания порядка и стабильности в огромной империи была доказана всем предшествующим ходом развития римского государства, и Тацит осознал и признал этот бесспорный факт (Tac. Histor., I, 1, 16; De orat., 41). Рисуя образы преемников Августа преимущественно в чёрных тонах, Тацит упоминает и о положительных моментах в их деятельности, и хотя общая картина производит на читателя, скорее, отрицательное впечатление, принципат в его трудах представлен далеко не в столь однозначном освещении, как пытались и пытаются показать критики Тацита.
Немало подобных оценок и суждений можно найти в «тибериевых» книгах «Анналов» (Tac. Ann., II, 47-48, 88; III, 28; IV, 6), однако, дабы не злоупотреблять вниманием слушателей, останавливаться на них мы не будем. Вместо этого мы обратимся к тем отрывкам, в которых наш автор излагает свои взгляды относительно общих задач и принципов историописания. В частности, мы позволим себе разобрать один из таких «теоретических пассажей», занимающий две главы IV книги «Анналов» (ibidem, IV, 32-33).
Тацит начинает с того, что защищается от воображаемого упрёка, объясняя, что именно побудило его взяться за описание мрачных десятилетий эпохи террористического режима (ibidem, IV, 32). История не знает мелочей, как бы говорит он, и нередко незначительные на первый взгляд события являются симптомами важных перемен в государстве (ibidem).
«Всеми государствами и народами, - пишет далее Тацит, - правят или народ, или знатнейшие, или самодержавные властители; наилучший образ правления, который сочетал бы и то, и другое, и третье, легче превозносить на словах, чем осуществить на деле, а если он и встречается, то не может быть долговечным. Итак, подобно тому, как некогда при всесилии плебса требовалось знать его природу и уметь с ним обращаться или как при власти патрициев наиболее искусными в ведении государственных дел и сведущими считались те, кто тщательно изучил мысли сената и оптиматов, так и после государственного переворота, когда римское государство управляется не иначе, чем если бы над ним стоял самодержец, будет полезным собрать и рассмотреть все особенности этого времени, потому что мало кто благодаря собственной проницательности отличает честное от дурного и полезное от губительного, а большинство учится этому на чужих судьбах» (ibidem, IV, 33).27
Как видно из приведённого выше отрывка, Тациту был не чужд широко распространённый в античности взгляд, согласно которому занятие историей преследовало, в первую очередь, дидактические цели. Однако, наделённый практическим и, в этом смысле, истинно римским складом ума, Корнелий Тацит рассматривает эту дидактическую функцию истории не в виде отвлечённой назидательности: его труд, по мысли автора, должен принести пользу тому, кто готовит себя к активной общественной деятельности при Цезарях.
Чтобы преуспеть на общественном поприще необходимо иметь верное представление относительно основополагающих социальных и политических условий своего времени. Подобно тому, как суверенитет народа и могущество оптиматов были характерны для республики, отличительной чертой императорской эпохи является сосредоточение всей власти в руках принцепса. Каждая форма правления имеет свои положительные и отрицательные стороны (идеальный государственный строй Тацит, по-видимому, считал утопией), и, поэтому, должно правильно пользоваться первыми и избегать последних, – такова, насколько мы можем судить, главная мысль процитированного выше отрывка.
Отрицательная сторона императорского режима – произвол принцепсов и интриги их приближённых, и Тацит не пожалел тёмных красок на их изображение в «Анналах». Однако это не означает, что у старого порядка не было столь же серьёзных минусов, или что они были не известны Тациту.28
Огромное тело римского государства уже давно не могло обходиться без твёрдой направляющей руки, и Тацит желает не перемены существующего строя, но хорошего принцепса (capax imperii),29 способного успешно справиться с нелёгкой задачей, – достойно управлять людьми, которые не в состоянии выносить ни подлинной свободы, ни настоящего рабства (Tac. Hist., I, 16).
Однако далеко не всегда случается так, что умершему императору наследует достойный преемник. Рим ко времени Тацита видел уже немало дурных правителей, и никто не мог дать гарантии того, что в будущем они не появятся снова. Поэтому будущим поколениям римских граждан будет полезно узнать, каково это – жить и заниматься государственной деятельностью в правление Тиберия, Калигулы, Нерона или Домициана. Но чтобы exempla virtutis и exempla vitii, содержащиеся в его трудах, могли принести пользу читателю, это должны быть истинные, взятые из жизни примеры доблести и порока, поданные к тому же в правдивом и достоверном освещении. Таким образом, требование объективного освещения изложенных фактов органически вырастает из взятой на себя историком задачи: только так он мог научить своих соотечественников быть полезными государству даже находясь под властью правителей, враждебных доблести (Tac. Agr., 42).
Наконец, помимо аргументов так сказать логического порядка у нас есть возможность проверить данные Тацита свидетельством современника Тиберия, Луция Аннея Сенеки Младшего, значительная часть жизни которого пришлась на те годы, когда Римом управлял приёмный сын основателя империи.30 То, что мы узнаем о времени Тиберия из его сочинений («О благодеяниях», «Нравственные письма к Луциллию») хорошо вписывается в нарисованную Тацитом картину: те же бесчинства доносчиков, терзавших государство хуже всякой междоусобной войны; то же чувство собственной незащищенности, отравлявшее жизнь даже самым знатным и богатым римлянам. В памяти Сенеки правление Тиберия запечатлелось как эпоха жестокого террора и связанного с ним страха за свою жизнь, который глубоко пропитал высшие слои римского общества. Привлекать чрезмерное внимание к своей персоне в те годы было опасно, а принцип «живи незаметно» многим казался тогда воплощением житейской мудрости (Senec. De benef., III, 26; Epist. LV, 3).
Не меньшее значение в этом плане имеют драматические произведения Сенеки. Написанные, в основном, на мифологические сюжеты, его трагедии («Эдип», «Фиест» и др.) содержат массу намёков на современную ему римскую действительность.31 Принято считать, что Сенека приступил к работе над трагедиями во время своей корсиканской ссылки (41-49 гг.), то есть в правление Клавдия, однако в них могли отразиться и более ранние впечатления автора.
В трагедиях Сенеки есть один весьма примечательный персонаж. Это – правитель-тиран, в уста которого автор вкладывает речи, защищающие право властителя по собственному усмотрению распоряжаться жизнью своих подданных, доказывающие, что власть монарха стоит над законом и справедливостью.
Таким правителем-тираном предстаёт у Сенеки царь Микен Атрей. В диалоге со своим наперстником он отстаивает тезис о том, что моральные запреты и нормы существуют лишь для простых граждан, правитель же может делать всё, что ни пожелает (Senec. Phiest., 217-218). Преимущество царской власти видится Атрею в том, что народ вынужден не только безропотно переносить произвол властелина, но и раболепно пресмыкаться перед ним. Его не страшит дурная слава: повелитель, заботящийся о сохранении своей власти не может и не должен быть связанным в своих действиях представлениями о чести, долге, порядочности или святости семейных уз. Сильнейшим средством укрепления единовластия Атрей считает страх (ibidem, 206-216).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
