159517 (737645), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Бунт
Бунт по Камю – это выход из истории, из мира целей и средств, рациональной целесообразности в морально завершённое «нет».
Бунту посвящён не только «Человек бунтующий». Бунт – это также и высоко человечный, без пафоса, исполненный глухой ненависти к смерти и страданию труд врача и его добровольных помощников в романе «Чума». Пояснить что такое бунт для Камю можно примере небольшого рассказа из сборника «Изгнание и царство» – «Гость». Учитель начальной школы, заброшенной в Алжирской пустыне, француз, получает под расписку арестованного за убийство араба и должен его сдать по этапу в отдалённый полицейский пункт. Он предупреждает жандарма, что эти функции выполнять не может, но тот напоминает ему, что все белые под угрозой, фактически война уже идёт, и европейцы должны быть солидарны. Учителю неприятен молодой примитивный араб, которому ничего не стоило перерезать ножом глотку такому же, как он, но хозяин школы кормит его, укладывает спать и всё ищет приемлемого решения. Учитель, конечно, не может принять призыв гостя – «иди к нам», но не может и стать хоть ненадолго полицейским. Утром он выводит гостя далеко в пустыню, даёт ему денег и пищу, показывает, как дойти до полицейского участка, и возвращается домой. А дома на школьной скамье читает написанное мелом: «Ты сдал нашего брата, ты заплатишь».
Учитель принял единственно нравственно приемлемое для него решение – отправил убийцу добровольно сдаваться полиции, а последствия могут быть самые разные: парень может и сдаться, а может и уйти к своим через пустыню, и ещё не раз пролить кровь, учителя, скорее всего, убьют. Острота сюжета не в этом, а в поиске по-человечески правильного решения.
Здесь обнаружена та же черта Альбера Камю, которая столь отчётливо видна в его ранних «Письмах к немецкому другу». Сатанинскому немецкому национализму, попиравшему его родину, он противопоставлял тогда не французский национализм. Потерявший в гестаповских застенках друзей и сам непрерывно рисковавший жизнью, Камю старался противостоять нацизму как европеец.
То же было и с коммунизмом, и с национализмом французов и арабов. Камю противопоставил напряжению непреодолимой злобы и готовности убивать духовную Европу. Не в том смысле, что Европа ничего этого якобы не знает; наоборот Европа породила самые страшные чудовища XX века. Великий духовный опыт европейской цивилизации заключается в умении понять даже врага и построить жизнь так, чтобы в ней мирно сочеталось противоположное.
Камю был атеистом. Его человечность, его нравственное кредо было построено на полном неприятии тезиса «если Бога нет, то всё позволено». Нравственность не вытекает из принятия Бога, из принятия Бога вытекает только страх перед наказанием; ещё Кант показал, что, скорее принятие Бога следует из принятия нравственного закона. Камю убеждён, что существуют никому и никогда недозволенные вещи вне зависимости от того, последуют ли за вседозволенностью какие-либо наказания.
Человек бунтующий
Преступление в современном мире (имеется в виду мир современный Камю) вызвано по большей части не спонтанной страстью, а холодным расчётом. Самоубийство, равно как и убийство легко находит приют у абсолютного нигилизма. Главное противоречие, к которому приходит Камю: «Мы угрожаем и сами находимся под угрозой; мы во власти охваченной лихорадочным нигилизмом эпохи и в то же время в одиночестве; с оружием в руках и со сдавленным горлом» – вот и весь абсурд.
Первая и единственная очевидность, которая остаётся нам в рамках абсурда – это бунт.
Камю раскрывает саму сущность бунтовщика, который помимо возмущённого «нет», свидетельствующего о том, что наступил некий предел его терпению, говорит решительное «да», которое означает – «я имею право на протест!». И когда человек переступает эту невидимую, но остро ощутимую границу, он жертвует всем. Здесь возникает вопрос ценности: насколько высока цена свободы. Хотя здесь речь ещё не идёт о свободе. Пока речь лишь о праве. Наступил предел, он вытерпел всё, а вот это не смог, поэтому верните, как было и он будет также дальше терпеть. Но такого не может быть, потому что раз уж что-то подтолкнуло человека на бунт, раз он переступил границу, значит, он пойдёт ва-банк.
Далее Камю ссылается на немецкого философа М. Шелера и его произведение L’homme du ressentiment – «Человек озлобленный», главное место в котором занимает анализ ницшеанского понятия «Ressentiment». Это французское слово, буквально переводимое как «злоба, злопамятство», совмещает целый ряд смысловых оттенков. Ницше видел в Ressentiment мстительную злобу слабых, объявляющих порочными недоступные им витальные ценности.
«Шелер прав, говоря, что озлобленность ярко окрашена завистью. Но завидуют тому, чем не обладают. Восставший же защищает себя, каков он есть» – пишет Камю, и далее: «… я всячески настаиваю на страстном созидательном порыве бунта, который отличает его от озлобленности».
Любой бунт предполагает коллективное возмущение с обязательным присутствием солидарности между людьми, иначе бунт уже не может являться бунтом, а превращается в мёртвое соглашательство. Бунт должен проходить в едином созидательном порыве: «Я бунтую, следовательно, мы существуем».
Метафизический бунт
Камю определяет метафизический бунт, как «восстание человека против своего удела и против всего мироздания». И отмечает, что метафизический бунтарь протестует с той силой, к которую он, прежде всего, верит.
Первые зародыши метафизического бунта Камю находит у Прометея. Но это лишь зародыши, потому что, во-первых, Прометей сам полубог, во-вторых – протест древние греки выражают не против всего мироздания, а только против Зевса. Это связано с тем, что греки во всём ценят меру и верят в природу. А бунт должен выводить из равновесия, да и бунтовать против природы, всё равно, что против себя.
Вот Эпикур уже ближе к метафизическому бунту: «В своём удивительном стремлении уйти от судьбы… Эпикур убивает восприимчивость и прежде всего душит её первый крик – человеческую надежду.
Маркиз де Сад – вот кто поднял первый штурм. И Камю следует за ним через ряд его отрицаний:
- «Сад отрицает человека и его мораль, поскольку и то и другое отрицается Богом. Но одновременно он отрицает и Бога, до сих пор выступавшего для него в роли поручителя и сообщника… во имя инстинкта…».
- «В этом он противостоит своему времени: ему нужна не свобода принципов, а свобода инстинктов».
- «тот, кто обрекает ближнего не гибель должен заплатить собственной жизнью».
- «В этом мире действует один закон – закон силы, а источник его – воля к власти».
- «освобождение всего мира» черед «республику преступлений».
Де Сад метался среди собственных противоречий. Единственное, что ему позволили совершить – это «нравственное преступление, совершаемое при помощи пера и бумаги». Камю делает печальный вывод своих рассуждений об абсолютном отрицании де Сада: в XX веке приобрело (и всё более укореняется в наши дни) свободную форму то, что больше всего ненавидел де Сад – узаконенное убийство.
Далее в главе о метафизическом бунте Камю анализирует романтизм «с его люциферианским бунтом», который так и остаётся на уровне воображения авторов романтизма («мятежных денди»). Он называет этих «мятежных денди» одинокими творцами, излюбленное направление которых – эпатаж.
В противоположность романтикам-бунтарям Достоевский делает ещё один более решительный шаг на пути исследования мятежного бунта: «Иван Карамазов не отрицает существование Бога как таковое. Он отвергает Бога во имя нравственной ценности. Но всё-таки Карамазов пока не способный к действию бунтарь, это бунт, который кончается безумием.
И тогда на смену абсолютному отрицанию де Сада приходит абсолютное утверждение Ницше, который сталкивается с абсурдностью отрицания Бога во справедливости, которое само по себе невозможно вне идеи Бога: «мораль – это последняя ипостась Бога; её необходимо разрушить, чтобы затем построить заново.
Ницше ведёт изнурительный поиск, начиная с нигилизма, исследуя его, умышленно заталкивая его в тупик, возвращаясь к истокам мысли об отрицании конечных целей для сохранения неприкосновенности вечности, он приходит к божественности мира, и в последствии вводит божественность человека. Камю утверждает, что Ницше знал: «одним из итогов нигилизма является господство» и таким образом возвещает XX век.
А уже в XX столетии бунтующая поэзия сюрреализма пытается на беспрестанную тревогу духа, которому не на что опереться ни в жизни, ни за её пределами: «Он протестует против смерти и «смехотворной краткости» столь хрупкой жизни». У таких авторов как Рембо и Бретон «сюрреализм – не действие, а духовный опыт и аскеза.
Метафизический бунт завершается тогда, когда сталкиваются такие два понятия как нигилизм и история. И Камю подводит итоги самых ценных находок метафизических бунтарей.
- «Бороться против смерти – значит требовать смысла жизни, сражаться за порядок и единство».
- «Бунт – это аскеза, пусть даже слепая. Если бунтарь богохульствует, то он поступает так в надежде на нового бога».
- «Всякий раз, когда бунт обожествляет тотальное неприятие всего сущего, то есть абсолютное «нет», он идёт на убийство. Всякий раз, когда он слепо принимает всё существующее и провозглашает абсолютное «да», он также идёт на убийство».
- «Убить Бога и построить церковь – таково неизменное и противоречивое устремление бунта. Абсолютная свобода становится тюрьмой абсолютных обязанностей».
- «Размышляя о величайших целях бунта и его смерти, к формуле «Я бунтую, следовательно, мы существуем» человек добавляет слова: «И мы одиноки»».
Исторический бунт
Анализ исторического бунта Камю начинает с цитаты Филоте О’Недди о том, что свобода – «это страшное слово, начертанное на колеснице бурь». Камю утверждает, что это истинный принцип всех революций и философ доказывает это, рассматривая исторические революции, начиная с восстания Спартака и заканчивая фашизмом и коммунизмом XX века.
«Там, где раб бунтует против господина, там человек восстаёт против человека на жестокой земле, вдали от неба отвлечённых принципов» – говорит Камю, анализируя восстание Спартака. До 21 января 1793 года и убийств XIX века цареубийцы хотели лишь уничтожить короля, а не принцип. Проблема заключалась лишь в личности. 1789 год – поворотный момент новой истории: «люди того времени возжелали, помимо прочего, низвергнуть принцип божественного права и ввести в историю силу отрицания и бунта, сформировавшуюся в борьбе идей за последние столетия».
Руссо, по мнению Камю, создаёт «новое евангелие» – «Общественный договор», который «даёт широкое толкование и догматическое изложении новой религии, в которой богом является разум, совпадающий с природой, а его представителем на земле вместо короля – народ, рассматриваемый как воплощение общей воли». Таким образом, появляется новый Бог и теперь наступит новая эпоха, когда свершится убийство «короля-священника».
Здесь эстафетную палочку политика-революционера перенимает Сен-Жюст, выдвигая свою идею о том, что любой король – мятежник или узурпатор. Так осуществляется убийство короля. Теперь самое время новой религии, «религии добродетели» вступить в свои законные права. Ведь всё замечательно: «Народ – это оракул, к которому надо обращаться, чтобы понять, чего требует вечный порядок вселенной. Vox populi, vox naturae (глас народа, глас природы). Вечные принципы управляют нашим поведением: Истина, Справедливость и, наконец, Разум. Таков новый Бог».
Но совершенного государства не получилось. Первым врагом целостности суверена выступает фракция, второе, что перечёркивает замечательные идеи Сен-Жюста – террор: «Сен-Жюст – современник Сада, приходит к оправданию преступления, хотя опирается на иные принципы».
Дело французской революции продолжает немецкая мысль XIX века, в особенности гегелевская. Рассуждения о рационализме Гегеля Камю озаглавил, как «Богоубийства» и он приходит к следующему выводу, что обожествление Гегелем себя самого делает его, в интеллектуальном смысле навсегда уязвимым, но « тотальное оправдание» завершилось, и миром вновь завладел нигилизм: «Небо пусто, земля отдана беспринципной силе. Избравшие убийство и выбравшие рабство будут последовательно выступать на авансцену истории от имени бунта, отвернувшегося от своей истины».
Здесь Альбер Камю выводит на авансцену своих рассуждений русских нигилистов, но их-то он как раз не относит к «отвернувшимся». «Всю историю русского терроризма можно свести к борьбе горстки интеллектуалов против самодержавия на глазах безмолвствующего народа. Их нелёгкая победа в конечном счёте обернулась поражением. Но и принесённые ими жертвы и самые крайности их протеста способствовали воплощению в жизнь новых моральных ценностей, новых добродетелей, которые по сей день, противостоят тирании в борьбе за подлинную свободу».
Камю сравнивает декабристов с французскими дворянами, которые, отрекшись от своих привилегий, вступили в союз с третьим сословием. Декабристы говорили, что их смерть будет прекрасной и Камю признаёт, что это было действительно так. Но Камю с сожалением отмечает, что дальнейшее развитие русских революционных идей начинает многое черпать из философии Гегеля и с этого момента русский бунт отворачивается от своих истоков. «Когда революция становится единственной ценностью, ни о каких правах не может быть и речи, остаются одни только обязанности.
Но всё же русские нигилисты «бестрепетно ставившие на карту собственную жизнь, долго колебались, прежде чем посягнуть на жизнь других», кроме того «они жили на высоте идеи», потому что «истинный бунт – это источник духовных ценностей».
Камю исследует духовные и идеологические метания русских революционеров и делает вывод, что, например, такие как Каляев и многие другие его собратья, посвящая всю жизнь истории и революции, в миг своей кончины возвышаются, восторжествуют над нигилизмом. Хотя это торжество исчезает тут же, вместе с их жизнями.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
