159509 (737641), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

*

Платонова идея государства стала одной из величайших абсурдностей европейской духовной жизни, которую философия породила в первой же главе своей истории. С одной стороны, эта идея отражает практически законную точку зрения греческого аристократа, который, естественно исходя из того, что его частные интересы совпадают с интересами государства, не признает никаких других частных интересов и рассматривает общество, подчиненное его господству, как функциональное целое, существующее для приумножения его богатства и делящееся согласно необходимым для этого службам. С другой стороны, Платон относит все эти службы отнюдь не на счет этих решающих интересов правителя, ради которых они только и существуют, а на счет общих интересов, которых в греческом государстве и в борьбе за власть в нем не существовало. Позиция Платона называлась: королевство философов. Аристократы должны осуществлять политическую власть, но не в своих интересах, а ради философской идеи. Для этой цели он хотел сделать из них чокнутых философов, воспитывать их музыкой и математикой, – что еще вполне бы получилось, – но прежде всего он хотел отказать им в собственности и женах, дабы не дать им преследовать собственные интересы, а значит и спорить – но свою власть они имели право сохранить. Для чего, собственно? Вместо того, чтобы использовать свою власть для себя, они должны были с ее помощью внедрить точку зрения, которая оспаривает их интересы. И все это лишь для того, чтобы привести к власти идею хорошего.

Но это для властителей было уже слишком! При всей своей любви к философии – знатные и могущественные фигуры украшали себя тогда символами мысли, правители зачастую сами имели философские амбиции, для развлечения, понятное дело, и для того, чтобы истолковывать свои интересы в свете хорошего, истинного и прекрасного, а власть, которую они осуществляли, рассматривать как искусство правления, к которому способны лишь мудрецы, – это отношение власти и мысли, в котором мысль возвышает власть, придавая ей видимость умственной деятельности, – это все же совсем не то, как если ложная видимость, что властью правит мысль, должна стать реальностью, и философы претендуют на власть. Платон, сам происходивший из благородного дома, и которого философская дружба соединяла с сицилианским потомком правителей Дионом, дошел до того, что разработал для сицилианского короля конституцию, в которую включил свои государственные идеи, выраженные в «Политее». В силу эта конституция так никогда и не вступила. Мудрый король просто не мог смириться с мыслью.

*

Смена декораций. Словно говоря: «Мы не ответственны за наше мышление», современные мыслители по традиции ссылаются на исторические «источники», которым они, дескать, обязаны своим ремеслом. В то же время они относятся крайне независимо к той исторической необходимости, которой считают себя подчиненными. Какую точку зрения Платон «обосновал» и в наше время отстаивает – это решают все же они со своими мерками. И ревностно следят они за тем, чтобы какие-нибудь «лжепророки» не воспользовались их родоначальником.

III. Современные мыслители и Платон

Очевидно, ссылка на приверженца античного рабовладельческого общества облагораживает демократические порядки не менее, чем преданную им науку. Все хотят не просто предложить более или менее дельную мысль, но и внести свой вклад в воображаемую значимость 2500-летней европейской традиции. Тут, однако, становятся заметны определенные разногласия с тем, что демократический разум сегодня считает ответственным мышлением. Тогда наступает глубокая тоска по утраченной невинности философии. Как хотелось бы столь же «наивно» и беспристрастно клясться в единстве истинного, доброго и прекрасного, как это делалось тогда! Как прекрасны были идеи о тождествах «знание = добродетель» и «мысль = власть»! Но, к сожалению, минули те времена, когда можно было так философствовать.

*

С тех пор, как появилась настоящая наука, философы видят необходимость в полемике против знания. Никто не должен воображать, что его понимание, его знание поможет в разрешении вопроса: «Что делать?» Так возникает странный феномен. Рядом и отдельно от настоящих наук – и в то же время в чине самостоятельной науки – существует при университетах команда, которая, как если бы идею науки еще нужно было изобрести, все еще работает над вопросом: «Что есть познание?»; и которая в результате всех своих усилий все так же приходит к апории, приписываемой древнему Сократу: что нельзя знать ничего, кроме того, что ничего не знаешь. И это в эпоху атома! Признание в незнании становится от этого несколько лживым. Все-таки есть разница, когда древний грек констатирует отсутствие знания у себя и у своих современников, путая воззвание к благоразумию в моральных вопросах с наукой, или же когда сегодня из незнания делают закон человечества и обязывают существующую науку к скепсису. Когда кто-то в наше время пропагандирует диалог как метод отыскания истины, то он обязывает мыслящих людей оставлять теоретические вопросы открытыми.

Эта полемика против знания проходит со ссылкой на Платона, но столь же часто и как отрицание Платона – тут в очередной раз становится заметно, что современные мыслители черпают у своих почитаемых прародителей: то, что хотят. Так, Платон появляется в книге о «врагах открытого общества», преследование которых теоретик науки Поппер, очевидно, считает своей задачей. На вкус Поппера, Платон создал своими «совершенными вечными идеями» почву для неверного мнения, что с помощью науки можно ответить на вопрос, чем руководствоваться в практических делах. И это он отождествляет с недемократическими убеждениями. Из этого, правда, нельзя почерпнуть знаний о Платоне: как-никак, он все-таки не смог ознакомиться с западной демократией наших дней и ее духовной жизнью. Зато это дает интересную справку о самосознании современного теоретика науки: не имея никакого понятия о демократии и толком не рассмотрев ни одну Платонову мысль, он уверенно определяет любое мышление, претендующее на знание, как недемократичную позицию. По причине своего пристрастия к демократическим порядкам, в которых действительно никто не имеет права ставить что-либо в зависимость от своих знаний, Поппер пропагандирует незнание как духовную добродетель.

*

Учитывая любовь философов к духу подчинения, нельзя понимать их критику тождества «знание = добродетель» как критику программы добродетели. Они все же настаивают на том, что мораль соответствует здравому смыслу и должна соблюдаться. Современные мыслители «выводят» мораль прямо из своего скепсиса: «Поскольку знание не дает уверенности, то мы нуждаемся в этическом фундаменте». Или: поскольку знание уверенности не дает, то незнание дает необходимую моральную убежденность. Вот так эти скептики с абсолютным догматизмом выдают все ту же старую ерунду: о добре, которое нужно делать, о рассудительности и чести, о благодарности и дружбе. Причем в виде обязательства, соблюдение которого не должно быть вопросом лучшего понимания. Поэтому современные философы предпочитают равенство «мысль = власть» скорее в обратном порядке: они считают, что власть – это очень разумно, ведь кто-то же должен справляться с вредным духом, со злом, с людьми, наделенными волей и разумом.

Характеристики

Список файлов реферата