158622 (737120), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Теоретическое познание, с точки зрения Канта, в состоянии лишь подтолкнуть моральную мысль человека к активному действию. В сфере нравственности примат за практическим разумом. Практический разум у Канта – именно разум законодательствующий, создающий правила и принципы морального поведения. Это тот же самый разум, который в «Критике чистого разума» был теоретическим, но перерастающий в «Критике практического разума» в волю, осуществляющую выбор и действия личности соответственно ее моральным понятиям, реализующий все то, что возможно, благодаря свободе.
В этом смысле его этика нацелена на должное, а не на сущее, автономна от эмпирического опыта, а следовательно, априорна. Не чувственные влечения и не порывы сердца, а разум должен определять, что есть добро и зло. Этика, основанная на чувственных потребностях, не обеспечивает нравственной чистоты. «Действительно, – пишет Кант, – человеческую волю определяет не только то, что возбуждает, т.е. непосредственно воздействует на чувства; мы обладаем способностью посредством представлений о том, что полезно или вредно даже весьма отдаленно, преодолевать впечатления, производимые на наши чувственные склонности; но эти соображения о том, что желательно для всего нашего состояния, т.е. что приносит добро или пользу, основываются на разуме. Поэтому разум дает также законы, которые суть императивы, т.е. объективные законы свободы, и указывают, что должно происходить, хотя, быть может, никогда и не происходит; этим они отличаются от законов природы, в которых речь идет лишь о том, что происходит, поэтому законы свободы называются также практическими законами».
Практический разум сам предписывает человеку принципы нравственного поведения. Подобно тому, как рассудок, в соответствии с критицизмом Канта, превратился в единственный источник законов природы, практический разум – в единственный источник морали, внутреннего априорного побуждения. Для кантовской этики ориентиром выступают не фактические поступки людей, а нормы, вытекающие из «чистой моральной воли». Именно эта последняя формулирует закон, а не наоборот, нормативы долга как априорного начала предписываются существующей моральной практике людей. Животный эгоизм толкает их к злокозненности и коварству, несмотря на наличие у них задатков гуманности и личного достоинства.
Кант предлагает этику, которая обосновывала бы поступки в высшем смысле слова нравственные. Они априорны, поскольку обладают качествами безусловной необходимости и всеобщности. Априорные законы морали дают лишь общее направление нравственной воли и не являются указаниями к конкретным поступкам. Люди не всегда осознают их и тем более не всегда им следуют. И хотя эти законы восходят к единому верховному принципу, категорическому императиву, он вытекает не из эмпирического опыта человека, а из его трансцендентной природы. Категорический императив не зависит от эмпирических побуждений, не признает никаких «если» и требует нравственных поступков, исходящих из самой нравственности, а не каких-либо частных целей. Кант выделяет два основных вида императивов: гипотетические, «зависимые от условий», и изменчивые. Здесь предписания определяются стремлением к удовольствию, успеху и другими личными целями. Поступки такого рода могут сами по себе заслуживать одобрения, они не могут осуждаться и в этом смысле допустимы или, говоря словами Канта, легальны.
Постановка Кантом этических проблем, следует отметить, соответствовала степени развития и положению немецкого бюргерства (буржуазии) конца XVIII в. Это были годы, когда английская буржуазия захватила едва ли не полмира, а немецкая еще не набрала экономической мощи, чтобы завоевать политическую власть.
Если французские материалисты теоретически утверждали буржуазные идеалы земного счастья для всех без исключения, Кант предлагает их в оболочке этики тотального долга, который тоже не терпит никаких исключений. Этот единый знаменатель всеобщего долженствования нивелирует все многообразие жизненных ситуаций и противоречий. Кант предлагает следовать долгу, не обращая внимания на то, принесет ли это удовлетворение человеку или нет, сделает ли его счастливей или нет. Само выполнение долга даст ему самоудовлетворенность. Кант не намерен противопоставлять счастье и долг. Он понимает, что тщетно ожидать от всех людей проявления всеобщей симпатии и любви и даже «разумного» эгоизма. Однако можно и нужно требовать от каждого соблюдения долга. При этом важна не внешняя форма поступка, а содержание мотива, который направляет поведение человека. О людях следует судить не только по поступкам, но и по мотивам, которыми они руководствуются, совершая эти поступки.
Кант дальновидно предупреждает против неосмотрительного доверия к тем, кто внешне ведет себя безупречно, а внутренне руководствуется корыстными и иными низменными побуждениями. Он вполне обоснованно предостерегает от обещаний «осчастливить всех». Однако его основная теоретическая предпосылка – освободить нравственность от чувственных начал, так или иначе заводит его в лес противоречий: между долгом и счастьем, мотивами и поступками, склонностями и волей, совестью и достоинством человека и т.д. Неверно превращать человека в холодного исполнителя долга. И в чем состоит этот долг, помимо служения счастью всех людей без различия рода и звания? Никакая нравственность не существует без чувственности, не зиждется на одном лишь разуме. Он не проявляет никакого сомнения в том, что даже малейшее отступление от долга губительно для любой человеческой практики. «Итак, – заключает он, – поступок из чувства долга должен совершенно устранить влияние склонности и вместе с ней всякий предмет воли. Следовательно, остается только одно, что могло бы определить волю: объективно – закон, а субъективно – чистое уважение к этому практическому закону, стало быть, максима – следовать такому закону даже в ущерб всем моим склонностям».
Смутно осознавая противоречивость своих рассуждений, он вынужден был оправдываться за вполне чувственное «уважение», как бы невзначай оброненное им, говоря, что хотя это и есть чувство, но оно не внушено каким-нибудь влиянием, а «спонтанно произведенное» понятие разума. Оно специфически отличается от всех чувств первого рода, которое можно отнести к эмоциональной сфере.
Кант признает, что человек не может жить без надежды на счастье, руководствуясь одной лишь идеей долга. Для того чтобы у человека хватило душевных сил для исполнения долга вопреки внутреннему и внешнему сопротивлению, необходимо, чтобы душа человека была бессмертной. Только в перспективе трансцендентальной бесконечности возможно поэтому осуществление категорического императива. Только полная реализация императива приносит приятное сознание выполненного долга, а через него и ощущение счастья. Это чувство сродни религиозной надежде на посмертное воздаяние за горести и бедствия, которые приходится претерпеть в земной жизни. Таким образом, Кант переносит все упования добродетельной личности на счастье в свой сверхэмпирический, трансцендентальный мир.
Не будем забывать о том, что Кант утверждает автономность, независимость морали от чувственных наклонностей, в том числе и от религиозных целей. Соответственно и Бог у «критического» Канта изгоняется из чувственного мира, превращаясь во «внемировое существо», наличием которого можно объяснить многое. Бог необходим только с моральной точки зрения. Если Бог и сохраняется, то лишь как этический идеал и в этом смысле «полезная идея». Бог оказывается «чисто идеальным лицом, которое разум создает для самого себя», т.е. чисто субъективно. Кант как истинный философ оставил после себя больше вопросов, чем ответов, причем глубина этих вопросов подобна бездне, которая одновременно и притягивает, и отталкивает, оставаясь не понятой в полной мере даже нашими современниками.
Философия, сталкиваясь с необходимостью изучения исторических процессов, развития природы и самого процесса познания, после разрушительной критики метафизического материализма Юмом и Беркли, диалектических прозрений Канта уже не могла довольствоваться средствами формально интерпретированной логики Аристотеля. Формальная логика, в которой в течение более двухсот лет концентрировались все методы и формы науки, была метафизической – она была вполне достаточна для анализа явлений, которые рассматривались как неизменные, отделенные друг от друга, подлежащие рассмотрению только с количественной точки зрения, в абсолютном пространстве и времени.
Старая формальная логика со своими законами – тождества, противоречия и исключенного третьего – вступила в непримиримое противоречие и с конкретным историческим опытом XIX в. и с требованиями науки и культуры. В рамках этих законов стало невозможным охватить бытие в его развитии, отразить одновременно и взаимосвязь, и противоречия явлений. Своей критикой метафизики как материалистической, так и идеалистической Кант расчищал дорогу новому методу мышления. «Так, общая логика, – пишет он, – в своей аналитической части есть канон для рассудка и разума вообще, однако лишь со стороны формы, так как она отвлекается от всякого содержания». Это ограничение имеет вполне ясную цель: обнаружить возможность иной логики, которую Кант назвал трансцендентальной, т.е. изучающей условия, при которых возможно априорное (доопытное) знание.
Идея трансцендентальной логики пробила первую брешь в вековых традициях формальной логики, а вместе с тем и в позициях метафизики и рационализма XVII–XVIII вв. Стало очевидным, что законы формальной логики представляют собой лишь частный случай в деятельности мышления, подчиненного логике более содержательной и, стало быть, более широкой по своим возможностям. Дальнейшее расширение этого плацдарма было совершено И.Г. Фихте (1762–1814), Ф. Шеллингом (1775–1854) и блистательно завершено Г.В.Ф. Гегелем (1770–1831). Не имея возможности проследить все звенья этой великой интеллектуальной истории, мы остановимся лишь на заключительном ее звене – философии Гегеля, которая подводила итог классическому немецкому идеализму.
Отправной точкой для философии Гегеля явились разногласия с системой Шеллинга, а также с философией Фихте и Кипа.
В отличие от своих предшественников Гегель видел цель в том, чтобы понять все многообразие наличных форм природы и духа из совершенно конкретной идеи развития абсолютного духа или разума, понять и выразить истинное не как субстанцию, как некое субъективное начало. Это был абсолютный, или логический, идеализм, основанный, с одной стороны, на идее тождества бытия и мышления, а с другой – на идее развития, охватывающей и порождающей все без изъятия явления природы и духа. «Субьект» для Гегеля был не человеческим духом, как в философии Канта и Фихте, а именно абсолютным духом.
Гегелевское понятие развитии располагает, что и природа, и дух еще до всякого времени «существуют» в понятии, как бы потенциально. Диалектика категорий абсолютного духа включает (содержит) их как бы потенциально, а категории являются прообразами реальных категорий и форм, развертывающихся в последовательности исторического процесса. Задачу философии он видит в том, чтобы все конкретные формы жизни природы, общественного бытия человека рассмотреть как ступени, моменты абсолютного духа (или абсолютной идеи), содержащиеся в нем в «свернутом виде».
В таком случае философская наука по сути своей – логика, задача которой изображение идеального развития форм или категорий мирового духа. Все мировое развитие тогда может быть и должно быть понято не как бесконечная цепь причинной (объективной) эволюции, а как целенаправленное прогрессирующее движение Абсолюта, возвращающее его по кругу к самому себе. Замысел гегелевской системы состоит, таким образом, в том, чтобы, взявши критерием все, что, на его взгляд, есть разумного в действительности, рассмотреть все множество наличных и прошлых форм природной и человеческой жизни. Развитие форм при этом следует изображать не в той последовательности, в которой оно происходило в реальном времени, а оценивать каждую из них в зависимости от приближения к абсолютной идее. Требуется не согласование с реальной последовательностью временных фаз космологического и исторического процессов, а исключительно улавливание цели развития, смысла божественной абсолютной идеи, включающей в себя всю полноту конкретного содержания эмпирически развивающейся действительности.
Гегель преодолевает, таким образом, главные болезни кантовской философии – ее агностицизм и разрыв между «вещью в себе» и «вещью для нас», сущностью и явлением. Тождество мышления и бытия придает гегелевской системе чудовищную спекулятивность, видимость чистейшего идеализма. Важнее, однако, то, что, опираясь на принцип тождества, Гегель без ущерба для целостности системы, представив диалектику самого бытия, выдавал ее за результаты чисто спекулятивного мышления.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
