77088-1 (736352), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Однако скрытый в имени деиктический акт, фиксирующий референцию, вовлекает нас в область совсем другой логики, нежели .аналитическая логика коннотаций. Категория репрезентируется здесь не описанием свойств, а образом множества, сгруппированного вокруг зафиксированной ее именем когнитивной точки. Этот образ опирается уже не на опыт слов, а на опыт вещей, точнее, на опыт интуитивной группировки предметов, не называемых при этом именами категорий. Классифицируемые эмпирически предметы — в том числе и индивиды — выступают для нас как синтетические образы, но вместе с тем — как семантические пустоты. При такой классификации как бы отключается языковая интуиция: мы не просто абстрагируемся от категориальных имен классифицируемых объектов, но и группируем их в категории, которые не имеют имен и, следовательно, выступают в качестве семантических пустот более высокого порядка. В нормальном случае, сформировав такие группы, мы затрудняемся дать им имена, поскольку не узнаем в этих эмпирических объединениях интеллигибельные категории нашего понятийного аппарата [19, p. 654]. Но если мы и назовем эти синтетические категории известными нам именами, мы обречены впоследствии на логические трудности, поскольку даже будучи в состоянии употребить имя лишь для фиксации референции, мы не в состоянии лишить его аналитического потенциала, который постоянно будет возвращать нас к аналитической логике коннотаций.
Разные имена, однако, в разной мере пригодны к употреблению в качестве семантических пустот. Некоторые имена в такой степени связаны с частью своих коннотаций, что, хотя и отсылают к образу множества и к полному описанию как к своему семантическому горизонту, все же могут быть употреблены только в контекстах, актуализирующих их немногочисленные основные коннотаций. Так, говоря ecuyers, мы понимаем, что речь идет о мелких дворянах, обычно владевших мелкими сеньериями, иногда отправлявшихся на войну, едва умевших читать и писать и т.д. Иначе говоря, мы понимаем это слово не просто как низший дворянский титул, но и как знак, отсылающий к категории индивидов, характеризовавшихся многомерным социальным статусом. Но мы едва ли употребим этот титул в контексте, например, экономических отношений. складывавшихся в мелких сеньориях, хотя значительное большинство последних принадлежало именно экюйе, так что сказать так было бы довольно точно. Мы скорее скажем — мелкие дворяне, petits nobles. Но слово “дворянин”, noble, — совершенно того же регистра, что и слово всиуег. Оно также указывает прежде всего на место человека в сословной иерархии. В чем же разница?
Разница в том, что слово noble выступает как понятие родового уровня социальной таксономии, а эти слова, видимо, применимы в гораздо более разнообразных контекстах, поскольку обычай их употребления привел к частичному притуплению заложенной в них аналитической интуиции. Не случайно Жак Рансьер называет их словами-вездеходами (mots passe-partout) [20, p. 72]. Но притупление аналитической интуиции облегчает превращение слов в семантические пустоты. Именно вокруг таких терминов, по-видимому, и организуются социальные таксономии, именно они. эти родовые понятия, и являются аналогом понятий базового уровня биологических таксономий. От их семантических структур зависит логика описаний социальной структуры, в то время как термины видового уровня позволяют не столько построить, сколько нюансировать эти описания. Терминами видового уровня члены базовых категорий обозначаются в специфических частных контектсах, от которых мало зависит общая логика изложения.
Иными словами, дискурс социальной истории организуется вокруг понятий, в которых достигает апогея конфликт аналитической логики интерпретации значений и синтетической логики эмпирического упорядочивания множества. Но эти логики предполагают различную структуру категорий. Аналитическая логика делает для нас более естественным принцип необходимых и достаточных условий, синтетическая логика склоняет нас скорее к формированию прототипических категорий. В повседневной практике наш здравый смысл довольно легко примиряет обе логики, вовремя подсказывая нам, где следует остановиться, чтобы не быть слишком логичными в терминах одной логики, ибо это немедленно приведет к слишком грубому нарушению другой. Именно поэтому большинство описаний социальных структур, которые созданы историками, при первой же попытке логического анализа заставляют вспомнить знаменитую классификацию животных Борхеса [21, с. 144]. Однако такая картина нашей обычной классификационной деятельности в социальной истории была бы неполна без определенного динамического момента. Дело в том, что в разные периоды в реконструкциях социальной структуры происходит некоторое “перераспределение ролей” между двумя логиками. То одна, то другая из них выдвигаются на передний план. И период, который Козеллек называет Sattelzeit является характерным примером переориентации сознания, приведшей к изменению соотношения двух логик.
Классы и Sattelzeit
Итак, мы конкретизировали применительно к социальным таксономиям идею базового уровня. Это — уровень понятий, обозначающих большие группы или классы общества. Их семантическое своеобразие, отличие от остальных социальных терминов состоит в их повышенной способности конвертироваться в семантические пустоты. Именно поэтому можно сказать, что в этих терминах достигает апогея противоречие двух логических процедур, подлежащих реконструкции социальной структуры. Если мы теперь сопоставим понятия базового уровня с основными историческими понятиями, то увидим, что семантические трансформации Sattelzeit оказались весьма благоприятными для оформления логического своеобразия социальных терминов базового уровня.
Период конца XVIII ― начала XIX вв. многими исследователями, и, прежде всего Мишелем Фуко, оценивался как момент важнейшего эпистемического перелома, характеризовавшегося, в частности, некоторым высвобождением мысли из-под власти языковых структур и более непосредственным отношением к вещам [22]. Переформулируя эту мысль в предложенных выше терминах, можно сказать, что те структуры социальных понятий, которые опирались на опыт вещей, обретают несколько большую независимость по отношению к тем структурам этих понятий, которые подсказаны опытом языка. По крайней мере, начиная с XVII в. социальная мысль пытается освободиться от закодированных в языке классификационных схем, обращаясь при этом к идее множества, тем самым как бы предлагая заново, эмпирически перекодировать всю массу составлявших общество индивидов. Администрации XVII - XVIII вв. отдали немалые усилия грандиозным попыткам такого перекодирования, связанным с распространением статистики, которая по необходимости должна была свести язык с вещами в едином пространстве, выработать такую номенклатуру, в терминах которой можно было бы относительно адекватно описывать массу эмпирических индивидов. Апогеем этого движения становиться рубеж XVIII и XIX вв. По-видимому, имеет основания гипотеза, что в этой переориентации сознания с опыта слов на опыт вещей сыграли роль и те перемены в исторической темпоральности, о которых говорит Козеллек. Ведь то, что происходит в результате переориентации исторических понятий с области опыта на горизонт ожиданий, — это именно высвобождение мысли из-под влияния лингвистически закрепленного в сознании образа партикуляристского общества, а следовательно, расширение интеллектуального пространства для создания категорий нового типа. В том проекте будущего общества, который осознается в этих новых понятиях, можно распознать стиль мысли, основанный на опыте вещей и статистических процедурах. Связь между статистикой и демократией вряд ли где-нибудь выступает столь же отчетливо, как в теории “среднего человека” А. Кене, которая могла быть сформулирована только в сфере манипулирования семантическими пустотами, свободного от оков лингвистически кодированного опыта общества привилегий [23].
Именно в этих условиях происходит внутренняя перестройка социальных номенклатур, суть которой — в повышении роли терминов родового, т.е. базового уровня. Конечно, общество партикуляристского типа, общество Старого Порядка тоже было в состоянии представить себя в терминах макрогрупп. Достаточно вспомнить традиционную для европейского феодализма модель трех сословий — духовенства, дворянства и “третьего сословия”, в основе выделения которых лежали выполняемые ими социальные функции. Характерны названия этих макрогрупп: те, кто молится, те, кто воюет и те, кто трудится (oratores, bellatores, laboratores) [24]. Однако в этих макрокатегориях слишком заметна связь с обычным для средневековья эссенциалистским стилем мышления. Такие слова, как noblesse или bourgeoisie, могли, конечно, быть отнесены к группе лиц, но главный их смысл состоял в обозначении качества. Дворянство — это не столько дворяне, сколько статус дворян, их главное свойство, их сущность. С этим отчасти и связана относительная бедность средневековой лексики абстрактными понятиями. Те же, которые имелись, сплошь да рядом выражали прежде всего именно идею качества, а не идею множества. Напротив, в конце XVIII - начале XIX вв. происходит настоящий бум абстрактных понятий. К этому классу терминов и принадлежат основные исторические понятия. Именно тогда для обозначения основных социальных групп наряду с нарицательными именами распространяются коллективные имена. Любопытно, что для видовых социальных понятий таких имен-дублей обычно нет, а для социальных терминов базового уровня они. как правило, имеются. Речь идет о таких парах, как aristocrates/aristocratie, nobles/noblesse, bourgeois/bourgeoisie, paysans/paysannerie. Распространение коллективных имен означает, что социальные категории гораздо меньше, чем раньше, мыслятся как эманации сущностей. Скорее, они мыслятся теперь как множества индивидов. Для нарицательных имен единственная универсалия, мыслимая как реалия, есть универсалия качества. С коллективными именами на первый план выступает универсалия множества. Буржуазия теперь — это уже не статус буржуа, а класс людей. Реализм вещей приходит на смену реализму слов.
Итак, мы, по-видимому, в состоянии указать момент, когда в социальных номенклатурах понятия базового уровня обретают свой современный статус и современные семантические структуры. Этот момент — рождение Neuzeit, грань XVIII ― XIX вв. Мы в состоянии, далее указать на некоторые механизмы этого процесса: это претензия понятий на всеобщую значимость, их ориентация на горизонт ожиданий и отрыв от области опыта, отраженной в социальной лексике партикуляристского общества, ориентировавшейся преимущественно на видовой уровень. Это, далее,. повышение роли родового уровня в социальных номенклатурах, усиление абстрактного характера социальных понятий, наконец, переориентация мысли с идеи качества, сущности, на идею множества, а это значит — с логики коннотаций на логику эмпирического упорядочения. И, наконец, мы в состоянии определить особенность семантической структуры социальных понятий базового уровня: они характеризуются относительным равновесием двух форм мышления, двух логик и, следовательно, приблизительным равноправием при образовании понятий принципов необходимых и достаточных условий и семейного сходства.
Список литературы
Koselleck R. Vergangene Zukunfl: Zur Semanlik geschichtlichen Zeiten. Frankfurt am Main: Suhrkamp, 1979.
Koselleck R. Einleitung // Geschichlliche Grundbegriffe. Hislorisches Lexikon zur politischsozialen Sprache in Deutschland. (Hrsg.). O.Brunner, W.Conze, R.Koselleck. Bd.l, S.XIII-XXVII. Stuttgart: Klett, 1972.
Historische Semanlik und Begriffsgeschichte. (Hrsg.) R. Koselleck. Stuttgart: Klett-Cotta, 1979.
The Meaning of Historical Terms and Concepts. New Studies on Begriffsgeschichle, German Historical Institute. Ed. by H.Lehmann, M.Richter. Washington. Occasional Paper N.I 5, 1996.
Rosch E. Human Categorization // Studies in Cross-Cultural Psychology. Ed. by N. Warren. Vol. I. London, New York, San Francisco: Academic Press, 1977. P. 1-49.
Rosch E. Principles of Categorization // Cognition and Categorization. Ed. by E.Rosch, B.B. Lloyd. Hilisdale (N.J.): Eribaum, 1978.
Lakoff G. Women: Fire and Dangerous Things. What Categories Reveal about the Mind, Chicago: The University of Chicago Press, 1987.
Paivio A. Imagery and Verbal Processes. Hilisdale (N.J.): Eribaum, 1971.
Kosslyn S.M. Image and Mind. Cambridge (Mass.); London: Harvard U.P., 1980.
Shepard R.H., Cooper L.A. Menial Images and Tlmr Transformations. Cambridge (Mass.): The MIT Press, 1982.
Smith E.E., Medin D.L. Categories and Concepts. Cambridge (Mass.): Harvard U.P., 1981.
Murphy G.L., Medin D.L. The Role of Theories in Conceptual Coherence // Psychological Review. Vol. 92, N.3. 1985. P. 289-316.
Medin D.L. Concepts and Conceptual Structures // American Psychologist. Vol. 44, N l2. 1989. P. 1469-1481.
KIeiber G. La Semantique du prototype: Categories et sens lexical. Paris: P.U.F., 1990.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
