22928-1 (735042), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

В гражданском обществе регуляция нравственного порядка культуры переходит от механизма внешнего управления, осуществлявшегося государством, к саморегуляции, само общество должно хранить свои святые предания, блюсти нравственные законы, заботиться о чистоте культуры. Причем, ему не дано аппарата легитимного насилия, оно может только воспитывать словом. Если в таком обществе существуют меньшинства, выражающие моральные нормы, противоречащие общепринятым, государству крайне сложно им противостоять, ибо приходится противостоять принципам свободы гражданского общества, прав меньшинств (это видно на примерах перманентных успехов сексуальных меньшинств). А вот. общество противостоять им может. Ведь нарушают нормы меньшинства, группы людей. Противостоять им должны тоже группы людей, задача которых - не допустить расширения меньшинств, замкнуть их в рамках собственных субкультур. В числе основных институтов, противостоящих нравственному разложению общества, должна стоять Церковь. Это означает, что Церковь сама, не дожидаясь государства, должна бороться за нравственное здоровье людей. Примером мощного нравственного воздействия в обществе может служить католическая церковь, которая достаточно успешно противостоит секуляризации и размыванию нравственных норм. Но для этого нужно уметь обращаться не к государству, а к самому обществу на его языке.

Новая культурная ситуация должна отразиться в новых стратегических целях и тактических средствах, используемых Церковью в ее социальном служении. Изменение целей, конечно, не должно означать отказа от «вечных» задач Церкви, отречения от ядра ее вероучения и миссии. Напротив, именно высшие задачи и высшая ответственность порождают эту необходимость, коль скоро традиционные средства, представления, мировоззрение препятствуют их осуществлению. Отказываясь от изжившего себя идеала христианской государственности, Церковь во главу своего нового рождающегося социального мировоззрения должна поставить идеал христианской общественности. «Не государство, катастрофически меняющее свой лик, - писал А. В. Карташев, - а верующее общество - вот гарантия прочного устройства Церкви, которую уже нашла русская церковь и от которой она не имеет оснований отказываться в дни будущего освобождения России от коммунистического рабства» (Карташев А. В. Церковь, история, Россия. М., 1996. С. 237).

Долгая практика симфонии привела к тому, что Церковь разучилась говорить с обществом без посредства государства. Государство по поручению Церкви боролось с ересями, финансировало и организовывало церковноприходское образование, церковную благотворительность. Преосвященные Иерархи всегда имели вход с увещевательным словом в монаршие палаты, но реже - к народу. Попытка собрать под хоругвями политическую делегацию к царю в Кровавое воскресенье 1905 г. была одной из немногих таких попыток. Общественная дискуссия, горячо обсуждавшая в XIX в. социальную проблематику, почти не затронула Церковь. Пропасть, возникшая между Церковью и страждущим народом, жаждущим социальной поддержки, привела к тому, что Церковь не сыграла никакой роли в судьбоносных событиях начала века.

Сегодня проблему глубокого непонимания Церкви и общества пытаются свести к проблеме перевода языка богослужения. Но ведь проблема - в отсутствии языка общения с обществом, а не в богослужебном языке и в том, что в обществе уже часто разводятся понятия религии и Церкви. Люди часто идут к вере принципиально в обход Церкви, с которой ассоциируются только обряды, нетерпимость и консерватизм. Но и православные прихожане не чувствуют потребность идти с миссией в мир. Они не пойдут по квартирам, как ходят сектанты, они не станут строить приют для бездомных или организовывать кружок изучения Библии. Вас не остановят на улице и не пригласят в православный храм, а из православного храма могут попросить, если вы в джинсах и без платка.

То, что называется православной культурой, съеживается, замыкается в стенах храма и «православного» мировоззрения, превращается в субкультуру, а не культуру, характеризующую скорее сектантскую психологию, а не самосознание Вселенской Церкви. Этот внутренний мир православной культуры, бесспорно, красив: глубина литургии, дух смирения и молитвы, полнота самоотдачи и аскетика, верность традициям и преданиям, строгость к «духу мира сего». Чем более он замкнут и «неотмирен», тем ближе он кажется к монашескому образцу и идеалу «чистого» христианства. Однако это не так. В такой установке православие изменяет апостольской, посланнической сущности Церкви, согласно Символу веры. Все мы верующие, особенно духовенство, несем апостольское послушание, должны являться посланниками в мир, чтобы свидетельствовать в нем о Христе. Делиться дарами Святого Духа - обязанность, завещанная нам в Пятидесятницу.

Не выполнять прямой христианский долг - тяжелый грех. Однако есть еще другая, социальная сторона «затворничества» Церкви. В условиях перехода от порядка «государственной общественности» к «гражданской общественности» меняется весь социальный и идеологический облик общества. Представители исчезающей идеологии, «государственничества», не просто растворяются в общей массе, а, напротив, по-необходимости становятся настроены все более бескомпромиссно и агрессивно. Консерватизм переходит в реакционность, в страсть, часто заглушающую разум. Чем более действительность удаляется от их идеала, тем сильнее она искажается в глазах этого идеала, превращаясь в миф. Идеал сакрализованной власти, христианского государства, который лежит в основании традиционного православного мировоззрения, сам по себе высок и велик. Но защита этого идеала в условиях, когда он терпит поражение за поражением от нового идеала, формирующего общественность (идеала гражданского общества), ведет к тому, что его носители (православные христиане) неизбежно исполняются пессимизма, презрения и даже ненависти к существующему обществу. Такое сообщество становится социально деструктивным и психологически нездоровым. Его отношение к действительности определяется не христианской любовью, а враждебностью и ненавистью. Человек впадает в глубокий грех, защищая, как ему кажется, православный идеал.

Именно такое часто происходит под флагом православия в национально-патриотической идеологии, когда, как писал И, А. Ильин, «патриотизм становится слепым аффектом, который разделяет участь всех слепых и духовно непросветленных аффектов: он незаметно вырождается и становится злой и хищной страстью - презрительной гордыней, буйной и агрессивной ненавистью; и тогда оказывается, что сам «патриот» и «националист» переживает не творческий подъем, а временное ожесточение и, может быть, даже озверение» (Ильин И. А. Путь к очевидности. М., 1991. С. 218). Под духовным воздействием этих темных аффектов моделируется миф о жидо-масонском заговоре, который несет в себе проекцию православного восприятия социального мира (иерархизи-рованного, с олицетворенными силами зла, тайными силами и т.д.) в некой преломленной перспективе, сопровождаясь христианской лексикой, где светлая мистическая эсхатология христианства превращается в апокалипсис глубокого духовного затмения. Вызывает крайнее сожаление, что появление православной лексики и символики рядом с человеконенавистнической идеологией национализма и шовинизма не вызывает активного протеста самой Церкви, а в ряде случаев благословляется ее иерархами.

Идеология жидо-масонского заговора не случайно появляется «около церковных стен» (об этом наглядно свидетельствует литература, распространяемая в церквях). Она питается реакцией на крушение православного социального идеала и представляет собой вид «социально-духовной» прелести. Возникает она во многом потому, что подлинный социальный идеал остается невысказанным в современном социальном учении Церкви, и жаждущие церковного слова миряне питаются собственной интуицией, отжившими представлениями, суждениями, почерпнутыми из многочисленных брошюрок прошлого столетия. Та же причина провоцирует и расколы внутри Церкви между представителями разных социальных направлений. Отсутствие выраженной социальной позиции, социального учения и современного языка, на котором Церковь могла бы говорить с обществом, приводит к глубокому искажению ее внутренней жизни.

Наряду с подобными мифологиями, которые выражают крайность, а не норму, можно назвать и ряд других «соблазнов», в которые уклоняется идея христианского государства, примененная к современному положению вещей. Христианское государство ставит себя на службу тем духовным принципам, которые исповедует Церковь. Такое государство должно быть конфессиональным, т. е. придавать православию статус государственной религии. Привилегированное положение Русской православной Церкви вполне отвечает исторической традиции России и преобладанию русского населения в ее этническом составе. Церковь выдвигает сегодня государству подобные претензии и чувствует себя в обиде, когда они не выполняются. Однако то, что было естественным в дореволюционной России, никак не может соответствовать социальному строению общества сегодня*, в котором помимо растущей роли ислама, стремительно распространяющегося протестантизма и возрождающегося иудаизма большинство составляет население или неверующее, или неконфессиональное. Стремление получить привилегированный статус или даже стать государственной религией при явной нереальности его воплощения рождает нетерпимость к другим религиям и конфессиям. Верующие начинают проповедовать не любовь и терпимость, а нехристианские нетерпимость и вражду. Такая позиция наглядно проявляется в отношении многих православных к экуменизму.

То же самое можно сказать об отношении к форме государственного управления. Политическая этика православия сконцентрирована в этике православного монарха - самодержца, помазанника и слуги Божия, хранящего народ в нравственной чистоте и вере. Монархия непосредственно вытекает из христианских принципов - этот тезис отстаивал еще папа во второй половине XIX в. У нас он часто выдвигается и сегодня. Речь идет, разумеется, не о символическом конституционном монархизме, а о полноценном самодержавии. Монархизм для христиан действительно вытекает из глубокой потребности иметь власть, укорененную в Боге и исходящую от Бога, но не из самих духовных принципов христианства. Если представить самодержавие осуществленным в современном обществе, придется не только запретить конституцию, устранить разделение властей и забыть о гражданских правах, но и христианам уходить в подполье, ибо современное общество более походит на языческое общество до Константина, чем после. Государственная политика в нем будет повторять политику римских императоров или большевиков.

Из увлечения «ревностными» православными отжившими идеологиями вытекают, по крайней мере, две опасности. Первая заключается в том, что они сами навлекают беду, от которой только что освободились. Они не понимают, что ужасы советского государства произошли от наслоения крепкой в России идеологии сакрализованного государства на изменившееся соотношение социальных сил. Уже в последнее царствование было видно, что идея сакральной власти в условиях секуляризованного общества искажает и социальную и церковную жизнь. Это выразилось как в нездоровой духовной атмосфере в царской семье (распутинщина), так и в препятствовании здоровому развитию и адаптации Церкви (созыву Помесгного Собора). Следующим шагом уже могла быть- предсказана победа секулярного общества, призвавшего себе на службу идею сакральной власти, т. е. приход государства, сделавшего атеизм и идею общественности религией (научным коммунизмом) и поработившем во имя этой идеи саму общественность.

Этому государству уже не нужен был идеологический. придаток в виде Церкви, оно само произвело государственную идеологию-религию. Советское государство было каким-то чудовищным перевертышем, искаженным отражением самодержавия, и все же оно было наследником именно такой формы власти, было самодержавием КПСС и атеизма. Проповедуя сегодня идеологию монархизма и «сильной государственности», православные круги активно противодействуют становлению общественности и демократической правовой государственности, единственно способными дать духовную свободу Церкви. Можно вспомнить, что именно такое настроение в церковных кругах было в Веймарской Германии, подготовившей путь нацизму. Сегодня, по крайней мере, такие настроения ощутимо противоречат общественному настроению и лишают Церковь благодаря нерадивым «охранителям» ее социального авторитета.

Вторая опасность состоит в угрозе политического романтизма. В печати православной ориентации тратятся усилия не только на воскрешение идеи монархии, но и на реабилитацию таких отживших понятий, как «империя», «национализм», «цензура» и т.д. И, наоборот, опорочиваются понятия «демократия», «свобода», «современность». Это ведет к полному отрыву от понимания действительности, духа современности, который не нужно путать с «духом мира сего». Горячие дискуссии вокруг надуманных проблем настолько умозрительны и бесплодны, лексика, которой оперируют православные «аналитики», настолько архаична, что, кажется, для них давно уже вернулась эпоха «торжества православия». Книги по христианскому отношению к современной проблематике почти не издаются, зато прихожане снабжаются литературой, где предписывается исповедоваться после посещения театра, а антихрист изображается дядюшкой в короне. Романтизм и утопизм представителей Церкви приводит к тому, что общая среда мысли, которая возникает вокруг православного храма, иногда вызывает впечатление невысокого интеллектуального уровня, а это очень опасно.

Между тем, следует отметить, что Церковь все же довольно быстро нащупывает путь, единственно возможный в современной ситуации. Церковь по природе своей является общественным, а не государственным институтом. Да и принцип симфонии, который православная Церковь положила в основу своего отношения к государству, является очень верным: он подразумевает полную независимость друг от друга и тесное взаимодействие, «неслиянность и нераздельность». От него не надо отказываться, следует отказаться только от традиционной интерпретации и исторической практики, исходивших от государства и извративших этот смысл. Многие из ее проблем могут быть решены без помощи государства, сотрудничество с которым, как доказал опыт, может иметь компрометирующее значение. Все пороки и несправедливости государства должны получать самое решительное осуждение со стороны Церкви.

Осознавая себя частью общества, а не государства, Церковь должна обрести новых партнеров в гражданском обществе: в независимых профсоюзах, в общественных ассоциациях и движениях, в гражданах. Она должна ясно высказать свою социально-поритическую позицию, не пересекаясь с политической конъюнктурой, а выражая нравственную оценку положенных в основание политики принципов и ценностей. Она должна четче напомнить христианам о высоких принципах трудовой и гражданской этики, о началах национальной православной культуры. Она должна строить мосты к науке и философии, прекращая бесплодные попытки их «переспорить». Она должна перейти на принципы диалога со всеми общественными силами, в том числе с другими конфессиями и вероисповеданиями. В Церкви должны найти обоснование новые принципы общежития - диалог, терпимость, ненасилие, солидарность. В .православии можно найти основу для утверждения всех необходимых сегодня обществу гуманитарных ценностей - достоинства личности и ее прав, свободы и любви.

Православие не может замыкаться стенами храмов, а призвано играть в «обществе высокую духовную роль. Православная Церковь вечна не только в провиденциальном смысле, но и в том смысле, что она согласуется с любым временем, что она всегда современна.

Список литературы

К. Н. Костюк. Русская православная Церковь в гражданском обществе.

Характеристики

Список файлов реферата