11391-1 (734890), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Поэтому можно принять, что мы должны искать философско-этическую базу свободного общества в рациональном понимании и восприятии исторического опыта западноевропейских народов за последние пять веков, который кратко можно характеризовать как свободу под властью закона, или изономию. Люди не привязаны к свободному обществу только из-за его успехов. Это общество не может защищаться эффективно консеквенциалистскими аргументами, потому что самый важный вопрос - не тот, что мы можем приобрести, а кто мы и кем мы могли бы стать. Именно это - кто мы и кем стремимся стать - определяет, какие результаты мы будем рассматривать как несущие нам пользу, выгоду или счастье. Хайек доказывает, например, что свободное общество расширяет человеческое знание.
Но почему оно должно восприниматься как благо? Не потому, что увеличивает наше благосостояние или счастье. В Конституции свободы он замечает, что увеличение знания может сделать нас даже более грустными.[14] Знание неотделимо от разумного и автономного индивида. Через защиту свободного общества мы просто отстаиваем свою настоящую идентичность, понимаем, что за личностями мы являемся, или, по крайней мере, понимаем, что мы личности, а не винтики какого-нибудь механизма или инструменты для достижения чьих-то целей.
Испытывают ли граждане Франции или Австралии желание постоянно подчеркивать, что они французы или австралийцы? Нет. Свободное общество принимает нас такими, какие мы есть или какими стремимся стать, а его противоположность, неважно как мы ее называем - социализм, тоталитаризм или что-то другое - стремится подстроить нас под свои критерии. Как выражается Оукшот: 'В Западной истории антииндивидуалист - это в действительности тень индивида."[15] Итак, либерализм, вероятно, может быть наилучшим образом определен как самосознание самоценности индивида и его цивилизация. Различные формы защиты свободного общества - через общественный договор, естественное право, пользу, счастье или эволюцию - являются просто различными (иногда противоречащими себе) взглядами на один и тот же исторический опыт.
Но ничто из сказанного до сих пор о свободном обществе никак не входит в противоречие с возможностью (которая все же не мала в наших странах) его смерти. Оно может быть заново, хотя бы трудно, трансформировано в какой-нибудь вид тоталитаризма. Свобода по определению и в действительности иногда оставляет место для "опасной и бурной жизни", как выражается Кроче[16]. Другими словами, люди могут по какой-либо причине потерять определенные характеристики, которые приобрели исторически, а вместе с ними - свою склонность и способность выбирать. Либеральная теория прогресса не говорит нам, что увеличение счастья гарантировано или что человечество движется неизбежно к какой-то обетованной земле, а только что в свободном обществе индивиды могут с основанием надеяться на расширение человеческого знания и, следовательно, на личную независимость.
Было отмечено, что основа свободного общества содержится в историческом опыте западной цивилизации. Но могут ли индивиды и нации, которые не разделяют этот опыт, достигнуть и радоваться возможности выбирать самим свое поведение? Свобода - это практика, которая стала существенной частью идентичности западного человека. Но все знают, что всякая практика может распространяться, ей можно научиться, ее можно усвоить. Современный японец не менее свободен, чем граждане европейских государств. Усилия испанских либералов, которые посвятили свою жизнь созданию конституционного государства в Испании (по примеру того, которое видят в Великобритании) [17], сегодня увенчались успехом - хотя и после долгого и трудного процесса. Кроме того, как доказывает Бруно Леони, ясно, что нации Ориента не имеют никакого опыта индивидуальности. Они встречают больше препятствий на пути к свободе, по сравнению с народами Оксидента[18]. Болгарский опыт последнего десятилетия XX века полностью подтверждает как ожидаемые трудности и продолжительность, так и возможности этого процесса. Либерализм - это универсализм, космополитизм или интернационализм. Он допускает достижение морального единства человечества, вопреки и наряду со всеми культурными различиями между народами. Свободное общество подходит не только западному человеку. Так как оно не принуждает людей достигать какие-либо конкретные цели, оно также подходит другим нациям и расам, несмотря на то, что им потребуется время, чтобы усвоить умения и достигнуть отношений, необходимых в этом обществе. Хайек отмечает, что было необходимо тысячелетие, чтобы стало возможным обособление норм поведения от практических целей людей, которые их соблюдают. Это позволяет распространить эти абстрактные правила в более широких кругах независимых индивидов и, возможно, установить универсальный мировой порядок на Земле[19].
Либеральная практика
Итак, некоторые экономисты, даже среди либералов, считают, что консеквенциализм не может быть основой свободного общества. Сам по себе он предлагает только одну нереалистичную концепцию человека и его моральной активности. Эта концепция скорее говорит, к какому состоянию вещей должно стремиться общество, а не о подходящих механизмах, объединяющих вместе отдельных свободных индивидов, которые сами должны определять, какие цели им преследовать. Консеквенциализм сводит моральные проблемы к простым расчетам пользы и вреда или целей и средств, вместо того, чтобы заниматься более важной проблемой их критического пересмотра в свете нового знания. Он предлагает максимизацию некоторых конкретных целей, вместо того, чтобы исследовать координацию или взаимное согласование индивидуальных действий.
Это не означает, что консеквенциализм не необходим. Он необходим, но недостаточен для раскрытия и обоснования моральной привязанности к свободному обществу. Вот один пример: распространение либерализма среди экономистов. Иногда, когда не модно и, следовательно, невыгодно быть либералом-экономистом (как это было до 50-х годов в западной Европе и как было в бывших социалистических странах до 1989 г.), экономисты реже становились либералами (и реже либералы становились экономистами), чем при других обстоятельствах. Но было бы ошибочно полагать, что никто не стал бы или не остался либеральным экономистом, независимо от совершенно неблагоприятных условий. Как бы мы объяснили тогда существование и настойчивость Хайека, Людвига фон Мизеса, Мильтона Фридмена, Джорджа Стиглера и других либералов-экономистов? И наоборот, при благоприятной обстановке, которую можно наблюдать сегодня в нашей стране, счет либералов-экономистов непрерывно увеличивается. Но это не означает, что не останется экономистов-нелибералов. Консеквенциалистские соображения укрепляют, но они не находятся в основе нашего морального выборы, потому что такой выбор совершается только через призму того, какие мы или какими стремимся стать. С моральной точки зрения, эти рассуждения могут быть иллюстрированы морем. Если оно очень бурное, если идет дождь, есть гром и молния, дует сильный, холодный ветер и все это происходит ночью - только меньшинство вышли бы в море. Но эти моряки, которые действительно решили плыть, хотя знают, что есть люди, потерпевшие кораблекрушение, учитывают это, только они пренебрегли бы этим злым морем.
Аргументы консеквенциалистов находятся в центре дебатов между приверженцами и противниками свободы. В этом отношении везде в мире, а в частности и в Болгарии, можно выделить два типа оппонентов либерализма. Первые - это те, которые еще не ориентируются, еще не понимают того, что видят. Они против свободного общества и, особенно, против свободного рынка, потому что не понимают способа их работы[20]. Вторые - это те, которые очень хорошо ориентируются, но им не нравится то, что они видят. Они против свободного рынка именно потому, что очень хорошо понимают механизм его работы. В первой группе находятся все те, которые, может быть, как личности либеральны, но которые по некоторым причинам не схватывают "невидимую руку" Адама Смита. Они хотят государственного вмешательства только потому, что не видят, как координация может быть достигнута без команд и заповедей, полученных сверху. Чаще всего, это простые люди из городов и сел, люди с разным уровнем неэкономического образования (такие имеются и среди экономического сословия), люди без ясно определенной социальной, политической и идеологической ориентации. С этими людьми можно спорить, их можно убеждать (даже если не легко - потому, что, как сказал Стиглер[21], информация не является свободным благом) с известной надеждой на успех. То, что можно требовать от либералов как социальных ученых: они должны сделать 'невидимую руку' видимой для этих людей. Они могут постараться объяснить им, как функционирует свободный рынок и как экономическая свобода делает возможным существование и других свобод.
В превращении невидимой руки в видимую западные либералы-экономисты на сегодняшний день достигли значительных успехов. В спорах относительно социалистического планирования в двадцатые и тридцатые годы Мизес успешно опровергает утверждения о социализме как эффективной экономической системе[22]. Хайек демонстрирует, как социальная и экономическая координация возможна в свободном обществе[23]. В тридцатые и сороковые годы в Чикаго Франк Найт закладывает интеллектуальные основы 'контрреволюции в экономике', которую его воспитанники успешно продолжают[24]. Милтон Фридмен показывает, что монетарная политика правительства США, как правило, не ведет к решению, а ведет к проблемам[25]. Эмпирические исследования Стиглера о результатах государственного регулирования увеличивают рост скептицизма по отношению к его возможностям[26]. Коазе, Алчиан и Демзец убедительно показывают, что большинство неуспехов на рынке в действительности являются неуспехами государства, т.к. оно не предоставляет подходящие рамки, в которых индивиды могли бы решить свои проблемы спонтанно[27].
Кирцнер подчеркивает связь предпринимательства со свободой и согласованием индивидуальных планов[28]. Следуя лучшим Чикагским традициям, Бекер распространяет достижения теории цен на поведенческие науки[29]. Используя богатый набор эмпирических данных, Соуэл показывает, что улучшение условий жизни расовых и других меньшинств более вероятно не через государственное вмешательство, а через рынок[30]. Лорд Бауэр соединяет несколько элементов здравого смысла с преимуществами экономического анализа, чтобы демистифицировать господствующие представления относительно 'помощи' для развития Третьего мира[31]. Ротбард, Дэйвид Фридмен и другие анархо-капиталисты предлагают простые альтернативы государственных услуг[32], и т.д. Поэтому одна из задач либералов-экономистов в странах Восточной Европы могла бы быть, с одной стороны - сделать эти и другие подобные сочинения достоянием широкого круга читателей, а с другой - провести собственные исследования в этом духе.
Но существует и другая группа людей: те, которые, возможно, видят невидимую руку, но это им не нравится. Они не допускают интеллектуальной ошибки и, следовательно, их нельзя поправить, а только 'прояснить' их настоящую цель. Они против традиции свободного выбора. Они очень хорошо понимают, что свободный рынок является предусловием индивидуальной свободы. Они не принимают, что в условиях рынка люди могли бы выбирать другие идеи, продукты и услуги, а не те, которые они хотели бы, чтобы были выбраны. Противники свободы полностью осознают, что неизбежным результатом всего этого будет предприятие множества действий, которые они оценивают как ненормальные и нетерпимые, а также что распределение благ не будет соответствовать их моральным стандартам. Для них не имеет значения, как свободное общество удовлетворяет человеческие потребности. Важно то, какие потребности имеют люди и кто их формирует. Поэтому, во имя самых различных идеалов, во имя истины, достоинства, социальной справедливости, классового равенства, даже во имя свободы, они призывают к государственному вмешательству. Поэтому явно основательно сомнение, что опыты многих современных либералов экономистов сделать невидимую руку видимой или демонстрировать положительные результаты, достигнутые в свободном обществе, подействуют на них. Но это не означает, что рациональная дискуссия с этими оппонентами свободного общества является невозможной или безнадежной. С точки зрения либеральной тактики в наши дни, на них можно воздействовать, скорее, методом косвенного доказательства. В этом случае анализ решений в публичном секторе, предлагаемый Бюкененом, Тулоком и другими, является самым подходящим[33].
Другими словами, можно было бы ожидать, что, если этим людям однажды будет показано, что государственное вмешательство, к которому они призывают, более вероятно отдалит их от достижения их идеалов, они изменили бы или хотя бы модифицировали свои политические взгляды, а в самом лучшем случае - даже присоединились бы к либералам в поиске конституционных ограничений государства. Энтузиазм многих интеллектуалов относительно государственного вмешательства может быть охлажден также и другим способом. Им нужно дать возможность понять, что, в конце концов, мало вероятно, что они доберутся до вершины государственной пирамиды, в отличие от тех, которые обладают качествами, позволяющими им сохраняться в целости и процветать в политизированной обстановке, - бессовестных манипуляторов и покорных аппаратчиков[34]. Кто, в крайнем случае, ворует власть - Алеко или его герой Бай Ганьо? [35]
Следовательно, одна из самых важных задач либеральных экономистов сегодня - это сделать настолько видимыми некоторые отрицательные последствия антилиберализма, насколько очевидны преимущества рыночного хозяйства. В этой области консеквенциалистский анализ уместен. Может быть, очень неосновательно ожидать от интервенциалистов, чтобы они стали приверженцами свободного рынка, но они, по крайней мере, могут посмотреть более скептически на государство.
Несмотря на это, через раскрытие того, как функционирует свободный рынок и как действует государство, мы никоим образом не устанавливаем надежную философско-этическую основу свободного общества.
Такая основа может быть открыта в нашем присоединении к исторической, культурной и нравственной общности автономных индивидов, граждан космополитической Кантовской республики, которые стали в одно и то же время собственниками самих себя и всех способностей, которые унаследовали и которых добились в процессе развития. Мы, следовательно, должны искать убедительный синтез понимания гражданского общества с пониманием власти над самими собою, которые вместе составляют богатую и всеохватную концепцию человеческой свободы[36]. Человек - не просто механизм, который удовлетворяет свои желания, он не просто калькулятор боли и удовольствия. Он моральный субъект, который модифицирует и изменяет свои цели и идеалы.
[1] Консеквенциальная (или телеологическая) этика - (от латинского consequentia - последствие), этика, с точки зрения которой моральные действия должны выбираться и оцениваться в зависимости от практических результатов или последствий, к которым они приводят.
[2] Различные попытки решить эти проблемы привели к появлению разных версий консеквенциализма. С точки зрения одной из классификаций, это: гедонизм, эвдемонизм и утилитаризм. С точки зрения другой: гедонизм и эгоизм (психологический и этический эгоизм и утилитаризм); разновидностями этического эгоизма являются индивидуальный и универсальный эгоизм; разновидностями утилитаризма - поведенческий и нормативный утилитаризм, и т.д.
[3] Фридрих А. Хайек, Право, законодателство и свобода. Илюзията за социалната справедливост. Втори том, С. 1997, с.33.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
