2441-1 (734690), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Роман какой-то скажете, а не логическая статья. Да, правильно, именно роман, именно так только и можно в чем-то разобраться, а уж во всяком случае не посредством бесконечно длинной логической цепи.
Достоевский и русская литература XX века
Весь XX век в России прошел под знаком необъявленной борьбы с Достоевским. Особенно в литературе. За исключением двух-трех имен, в уходящем веке вы не встретите писателя, впитавшего полифонию хотя бы в техническом смысле. Быть может, ближе всех здесь к Достоевскому были Куприн, Платонов и, как ни парадоксально, Василий Макарович Шукшин. С одной стороны, это понятно - советские или антисоветские идеалы глубоко чужды полифонии, а с другой, человеку свойственно выбирать простейший монологический путь. В начале века игра со словом, порыв к монологическому идеалу виртуозной отточенности и крылатости полностью задушили редкие ростки живого слова. Как в социальной жизни, так и в литературе верх взяли люди с ярко выраженными монологическими идеалами. Новые кумиры, соревнуясь друг с другом в словесном ремесле, не поняли, не заметили, промотали, почти похоронили в словесной мишуре то, что Достоевский открыл, и то единственное, что Россия могла бы предложить человечеству. Футуристы, имажинисты, символисты, экономисты, нигилисты, народники, эсеры, кадеты, кубисты, декаденты, авангардисты и проч., проч., проч. вплоть до победителей -- большевиков. Иннокентий Анненский, один из отцов русской поэзии двадцатого века, ценивший и понимавший Достоевского, был поэтически извращен и поэтически оболган братьями-поэтами. А ведь это Анненский называл романы Достоевского поэзией! Ему и в голову не приходило, что Достоевский тяжеловесен, зануден, литературно некрасив. Только душевно глухие люди не могут услышать некрасивой красоты языка Достоевского. Немалую роль в этом сыграли наши "звезды", такие как В.Набоков или М.А.Булгаков. В жизни, как и в литературе (что, конечно, не случайно) весь дурной ницшеанский романтизм (не важно, связан ли он с юношеской античностью Пушкина или, опять же, с молодым талантливым зубоскальством Н.В.Гоголя) взял верх над серой жизненной правдой "Шинели". Они вышли из гоголевской Шинели, да так и не вернулись... Малые и средние горки двадцатого века, заслонили уходящий вдаль XIX века русский Монблан. Сатирический, картонный человечек начинает заслонять настоящего человека. Ильф-Петров, Хармс, отчасти Булгаков -- вот наши кумиры, в то или иное время владевшие "прогрессивными" умами. Но как же легко их схватить за руку. Их методы строго противоположны полифонии. Если Достоевский ищет в самом последнем Фердыщенке человека, то эти, наоборот, в любом видят Ноздрева, Варенуху или Выбегалло. Это по героям. А в стратегическом плане -- везде одно -- обычная наша действительность признается не чудом Божиим, а местом либо для серости и безысходности (как у Чехова), либо обиталищем сатирических персонажей. Естественно, писатель при этом всеми фибрами своей души пытается выскочить (или улететь, как у Булгакова, или прорваться за границу, как у Ильфа-Петрова, или соскочить с подножки, как у Пелевина, или телепортироваться, как у многих тысяч других) наружу, в некое идеальное головокружительное место (на Луну, на Марс, в Рио-де-Жанейро, в Иудею, в детство, в "Урал", и еще черт знает куда). Конечно, самому не охота с картонными людьми жить. Да ведь это же он и есть старый добрый романтизм -- хорошо там где нас нет! Вот обратите внимание, как построен роман "Мастер и Маргарита". В реальной Москве, кроме основных героев, какие-то гоголевские типы - дураки, прохвосты, негодяи, преступники. Наоборот, в картинах всяческих полетов и карнавалов - люди вроде нормальные, а в древней Иудее и того человечнее. Вот они -- те самые "рожки" и показались. Чуден мистический реализм, а банален. Мечтатели кремлевские не переведутся никогда. Не случайно и в любимой многими "Чайке по имени Джонатан Ливингстон", написанной совсем по-детски, все куда-то несет героя. А ведь он слеп, он видит стаю, толпу, серость, а не человека. Там не с кем поговорить, некому к плечу прижаться - дык разве ж поговоришь с муляжами. А я вот утверждаю, что нет дураков, негодяев, простаков. Я, по крайней мере, в жизни не встречал человека, который бы думал о себе, что он дурак или негодяй. Это только в монологическом сознании всегда выделяется сложное, интересное "Я", а все остальное употребляется в виде театрального реквизита. Но мир -- не театр. Следовательно, монологический мир не существует.
Заметьте еще важную черту романтического монологизма -- все герои появляются из пустоты. Там нет родителей (если есть, то в лучшем случае картонные фигуры -- алкоголики, воры, или же некие символы, дающие символические имена типа Вавилен), нет братьев, сестер, нет ни малейшего движения души, а сплошная логическая цепь, ведущая в одно и то же место -- пустоту. А отчего так? Если ты не видишь чуда, то ты логически создаешь особый таинственный ящик (в полном согласии с теоремой Геделя), я бы его назвал сосуд Дюара, такой специальный, хорошо защищающий вакуум сосуд и, конечно, непрозрачный. Там внутри пустота, но ты никому об этом не говоришь, да и сам уже не знаешь, что там, и выдумываешь, будто там мистическая, архитипическая, эзотерическая и черт знает какая правда. Но там ее нет - и ничего, кроме попытки к бегству, не выходит. В "Братьях Карамазовых" сходящий с ума Иван пытается преодолеть квадрильон километров. Как вы думаете, куда он пролегает, этот квадрильон верст? Ведь на нашей обычной земле, в наших обычных домах, в обычном последнем Акакий Акакиевиче не разместится этот квадрильон. Но нам дела нет до того. Монблан не виден. За деревьями -- леса, за народами -- человеков не видать. Везде формула. Но расстояния не измеряются десятилетиями. Пройдут, быть может, поколения, и Монблан все равно вырастет, поднимется над причудливым или, точнее, чудным плоскогорьем, называемым литература XX века.
Список литературы
Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.pereplet.ru/
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
