143320 (726963), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Тенденции европейского романтизма, проникшие в Белоруссию, в основном, в студенческую и гуманитарную среду, тоже сделали свое дело — с их восприятием народа как хранителя извечной мудрости, фольклора как основы профессионального творчества, идеализации деревни и пейзан. К концу 19 столетия белорусская культура перестала быть сугубо "мужыцкой": появились изучавшие ее этнографы, пишущие на белорусском языке поэты, собиратели национальных костюмов, керамики, гобеленов, первые белорусские газеты (особое место тут принадлежит газете "Наша нiва"), издательства и наконец — белорусское учительство, на свой страх и риск обучавшее детей на запрещенном языке. Показательно, что новая идентификация, с которой начинает отсчет белорусская "новорожденная" интеллигенция, носила характер намеренный: так, Я.Купала начинал писать по-польски, Я.Колас и М.Богданович — по-русски, а к белорусскоязычному творчеству пришли сознательно. С подобной ситуацией не приходилось сталкиваться ни русскому, ни польскому этносам, народ и интеллигенция которых изначально говорили и писали на едином языке, жили в едином культурном пространстве и обладали более или менее высокой национальной самооценкой (опускаю разность субкультур и страт общества).
Можно с полным правом утверждать: в лице разночинной интеллигенции Белоруссия обрела то, чего ей недоставало во все времена, — собственный культурный слой или прослойку "носителей личностного сознания" (по замечательному выражению С.В.Лурье) Носители личностного сознания в отличие от носителей сознания традиционного — это люди, в критический для этноса момент определяющие иерархию ценностей, без которой культура хиреет, никнет, существует в подполье, а впоследствии истаивает, ассимилируясь с более сильной. За несколько десятков лет благодаря "новым гуманистам" Белоруссия вновь обрела и литературный язык, и профессиональные литературу, театр, этнографию, и, главное — помимо сугубо пограничных районов — единую самоидентификацию населением себя как белорусов. Более того, именно в эти годы белорусы впервые в истории обретают национальную идею как таковую (хотя зачатки ее, безусловно, начали проявляться еще в эпоху Возрождения — в творчестве Ф.Скорины, М.Гусовского, В.Тяпинского, С.Будного и других культурных деятелей ренессансного и реформационного толка).
Нельзя сказать, чтобы ростки этой идеи в последующие за белорусским Возрождением периоды зачахли полностью или существовали только в фольклорном виде. Например, 19 в. ознаменовался появлением двух блистательно-искрометных поэм, написанных по-белорусски — "Энеида наизнанку" и "Тарас на Парнасе". Однако… поэмы были анонимными. Созданный в гоголевской традиции фантазийный роман в рассказах "Шляхтич Завальня, или Беларусь в фантастических рассказах" Я.Борщевского, роман о Белоруссии, всецело основанный на отечественном фольклоре, был написан по-польски. Автор объяснял это тем, что в польском варианте роман станет достоянием большего количества читателей, чем если бы был написан по-белорусски. Наконец, классик белорусской литературы В.Дунин-Мартинкевич, переводя "Пана Тадеуша" А.Мицкевича на "родную мову", чуть не извиняясь пишет автору, что обрядил его творение в "мужицкую сермягу". Потому лишь о белорусской разночинной интеллигенции рубежа веков мы можем говорить как о первом истинном культурном слое, укрепившем ставший к этому времени достаточно шатким культурный фундамент этноса и — более того — начавший закладывать новый, теперь уже национально-культурный фундамент на основе новой же национальной идеи.
Подтверждения положения о прямой связи национального самостроительства народа и наличия культурного слоя интеллигенции мы можем найти у многих философов, культурологов, историков 20 в.: так еще в 1908 г. в статье "К вопросу об интеллигенции и нации" Н.А. Бердяев писал о том, что нация немыслима без играющей в ней определяющую роль выразителей своего высшего морального сознания, интеллекта и правдоискательства. Однако — и это важно —белорусская национальная идея имела специфические отличительные качества. Так, она не основывалась, как это зачастую бывает, на агрессивности в отношениях с инородцами и иноверцами: сказалось многовековое бытие в "пестрых" по национальному составу государствах. Потому возникающая в умах интеллигенции — от великого поэта до сельского учителя — национальная идея белорусов строилась с учетом исторически и культурно заложенного полиэтнического "характера" белорусов.
Показательно изобилие этнических русских, поляков, евреев, украинцев, татар, ставших белорусскими деятелями культуры в первые десятилетия советской власти (З.Азгур, З. Аксельрод, А.Александрович, А.Бембель, Зм.Бядуля, М.Блистинов, Я.Бронштейн, В.Головчиня, И.Замотин, Г.Кобец, Я.Мавр (И.Федоров), Е.Мирович, Н.Никольский, А.Овечкин, В.Пичета и др.). Думается, что именно в этом коренится и то обстоятельство, что из всех советских республик в определенном отношении Белоруссия была самой "советской" — в том смысле, что, пожалуй, как никакая другая, всерьез восприняла постулаты об интернационализме и дружбе народов как принципе. Интересно в этом контексте и отсутствие антисемитизма во всех слоях белорусского социума.
Начиная с эпохи ВКЛ, где белорусы и евреи впервые зажили бок о бок, обмениваясь не только товарами, но и гуманитарными достижениями (так, известно, что первый перевод нескольких религиозных текстов на старобелорусский язык принадлежит виленским евреям), напряженности между этими двумя народами практически не было, что доказала вторая мировая война. И по сей день израильское посольство в Минске ежегодно чествует вновь обнаруженных "нееврейских праведников", не предполагавших, что они праведники, — людей, прятавших по погребам и чердакам своих домов знакомых и незнакомых евреев. Нет, разумеется, в советскую эпоху существовал государственный антисемитизм, существовал и накладывал отпечаток на повседневное, бытовое поведение, однако, уже в первые годы перестройки — с лишением его государственной санкции — антисемитизм как явление испарился практически без следа. Характерно для белорусов и непредвзятое отношение к "лицам кавказской", "азиатской" и прочих несуществующих национальностей. Более того, само ментальное миролюбие и нежелание входить в конфликт, а также знаменитая белорусская толерантность по отношению к иным народам и конфессиям, понимаемые как экзистенциальные этнические ценности (так называемые "фокальные" или "доминантные"), привели к тому, что национальная идея белорусов имеет "посреднический" характер.
Та роль, в которой, по мнению Вл.Соловьева, должно было реализоваться мессианское предназначение России — быть посредницей между народами — в силу политических и общих социокультурных событий была принята белорусами практически внерефлективно. Думается, что и в этом (хоть и не только в этом) коренится причина индифферентного отношения многих белорусов к своему языку. Для белоруса всегда было важнее договориться, найти точки соприкосновения, нежели проявить этническую гордость, нередко перерастающую в этноцентрическую гордыню. И далеко не случайно во время выборов в Учредительное собрание в 1917 г. за местные партии с четко выраженной национальной ориентацией проголосовало менее 1%, хотя в это время белорусский язык был единственным, на котором говорило подавляющее большинство белорусов.
Другой характеристикой национальной идеи белорусов, воплотившейся в к.19-н.20 вв. была тенденция к собственной государственности (или к самостоятельности в рамках полиэтнического государственного целого). Пожалуй, самым бесспорным признаком нации является наличие собственного государства (или равноправного автономного статуса в составе многонационального государства) или, по крайней мере, тяготение к этому как к общенациональному идеалу. Именно в собственной государственности не имевшие своей автономии после ВКЛ белорусы искали выход из сложной этнополитической ситуации. Эта тенденция в значительной мере сохранилась до сих пор: этноязыковая самоидентификация белорусов "отступает" перед государственной.
Важно и то, что национально-устремленное самосознание белорусов рубежа веков, как и многих других долго угнетаемых народов, базировалось на социальной подоплеке. Широко известно, что изначально в основе национальной идеи и этнического самосознания в целом лежит антитеза "мы — они", причем, образ "они" (чужаки) служит основой не только различения с членами другого этноса, но и интеграции собственного как "мы". Более того, образ "они" при необходимости (а нередко и без оной) с легкостью превращается в так называемый "образ врага". Примечательно, но "образ врага" для белорусов никогда (за исключением моментов прямых военных столкновений) не носил этнического характера: в бедах народ винил не русских и не поляков, а "панов". Думается в этом тоже коренится причина приятия советской власти и интеллигенцией, и — в основной массе — народом, несмотря на настороженность в отношении массовых действий и эпохальных идей.
Нельзя не признать, что в самом фундаменте этой национальной идеи при всем ее по-человечески крайне привлекательном содержании есть некоторое "но". Причина этого "но" — то, о чем некогда много писали два совершенно разным мыслителя — Н.Бердяев и Н.Лосский: недостатки народа (как и личности) суть продолжение его достоинств. Отсутствие имперских амбиций в менталитете народа может привести к вялости и бездеятельности в принципиально важных вопросах. Миролюбие нередко оборачивается подчиненностью обстоятельств. А исчезновение оппозиции "мы — они" — к размыванию "порога коммуникации". Тем более, в период, когда огромная государственная машина направлена на создание некоего мифического существа, чья этническая принадлежность определяется словом "советский". Начиная с 1930 г. — с обвинения белорусской интеллигенции в "буржуазном национализме", с ареста 108 культурных деятелей, с подрыва крестьянского хозяйствования путем насильственной коллективизации — начался хорошо известный всем республикам СССР процесс унификации народа. Это точка, от которой можно вести отсчет длительного упадка национально-культурного сознания белорусов.
Так, несмотря на то, что в 1940-1941 гг. в Белоруссии на 10.000 населения приходилось 24 студента (а это больше, чем в Германии, Франции и Великобритании в этот же период), языком обучения был русский. Белорусскоязычная интеллигенция планомерно заменялась русскоязычной. То же касалось и рабочих — мигрантов из деревни, принимавших русский язык в качестве языка общения. Если же вспомнить о чудовищном подрыве генофонда в годы второй мировой войны (четверть населения в возрасте от 18 до 40 лет, т.е. тех, кто мог составить основную силу общенародного процветания) и годы сталинского террора, первыми жертвами которого пали национально настроенные интеллигенты, искоренение белорусских учебных заведений (так, в 50-е годы большая часть районных и областных центров Белоруссии вообще не имела белорусскоязычных школ), то причины "национальной маргинализации" становятся явными.
Не изменилась ситуация и в пору "оттепели". Уже в 1959 г. на встрече с представителями интеллигенции в Минске Н.С.Хрущов во всеуслышание заявил: "Чем скорее мы все будем говорить по-русски, тем скорее построим коммунизм". Этим заявлением определилась национальная политика государства на многие годы вперед. Можно даже сказать: странно не то, что белорусы утратили язык и в значительной степени интерес к отечественной культуре — странно совсем обратное: то, что более 80% населения страны признает себя этническими белорусами, а 70% считают родным языком белорусский! Какие же параметры "белорусскости" позволяют сохранить стабильную этническую самоидентификацию народа при утере языка и весьма слабом национальном самосознании общей массы населения? Думается, что в первую очередь эта самоидентификация базируется на государственной принадлежности, о чем уже было говорено. С другой стороны, далеко не последнюю роль в этом играет осознание собственного менталитета и построение на его основе так называемого этнического самообраза белоруса — целостного и устойчивого представления членов общности о том, что, собственно, объединяет их в этнос, отличный ото всех других по своему душевному складу, совместно разделяемым ценностям, нормам, традициям, поведению, происхождению, нраву, внешнему облику и т.д. Язык же, пусть и не исполняя своей роли наиважнейшего средства этнической коммуникации, в белорусской культуре сохраняет иное значение — символической составляющей этнической культуры и традиции. Выражаясь фигурально, хотя по-белорусски в быту говорят немногие, но белорусские песни поют все.
Следует учитывать и то, что язык в повседневном понимании воспринимается не только как основной, но даже и как исключительный признак этноса. В том, что родным языком в 1985 г. был признан именно белорусский, сыграло свою роль и то обстоятельство, что таким способом народ пытался отграничиться (пусть и пассивно) от унифицирующей все и вся государственной махины, в частности — от набившего оскомину словосочетания "советский народ". Более того, можно предположить, что если бы идеологи белорусского возрожденческого движения конца 20 в. не пытались провести реформы культуры и образования столь поспешно и огульно, как это происходило (насильственный перевод на белорусский язык учебных заведений — при достаточно слабом знании его педагогами и т.д.), а отнеслись бы к этому вдумчиво, принимая во внимание историко-культурные обстоятельства, многолетние привычки народа и само ментальное недоверие белорусов к радикальным преобразованиям, вероятно, к настоящему моменту двуязычие в Белоруссии существовало бы не формально, а реально.
Так, наличие четырех (!) языков в Швейцарии не является помехой для существования швейцарцев как осознающей себя — и осознаваемой другими — нации.
Вот тут-то мы встаем перед важнейшим вопросом: можно ли сказать о том, что сейчас белорусы существуют не только как этнос, но и как нация? Некоторые говорят: "Конечно, какие могут быть сомнения! Мы же состоим в ООН, следовательно, мы — нация". Однако, когда речь идет не о номинальном, но о действительном положении дел, такое доказательство "было бы смешно, когда бы не было так грустно". С другой стороны, оголтелые вопли о том, что белорусов как общности не существовало и не существует, доказывают лишь полнейшую историческую (уж не говоря об общекульурной) безграмотность их издающих. О причинах, помешавших превращению белорусского этноса в нацию, думается, сказано уже достаточно. Однако, впрямь ли так безнадежно положение Белоруссии? Как только мы ставим этот вопрос, мы оказываемся лицом к лицу с нашим четвертым парадоксом.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
