5074-1 (725231), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

III

Для дальнейших рассуждений решающим является вопрос, как связаны амбивалентность и «чужой» в современном обществе. Остается ли чужой исходной точкой общественной институционализации амбивалентности? Для начала следует отметить, что только что описанная в общих чертах модель структурной интеграции чужих в древних стратифицированных обществах во многом присутствует и в современности. Современные чужие также занимают лакуны социальной организации, хотя здесь идет речь скорее о функциональных лакунах, нежели о статусных в приведенном выше смысле. Теории этнических анклавов, «middleman minorites» и другие, родственные им, документируют феномены этого типа (ср.: Bonacich, 1972; Portes). Но это - лишь продолжения в новой организации общества когда-то установившейся модели. Они, скорее всего, не дают представления о специфичной новизне современной ситуации.

Мой тезис заключается в следующем: структурные модели закрепления амбивалентности и социальное обхождение с чужими в современном обществе теряют свою тесную сопряженность. Мы имеем дело с двумя принципиально новыми тенденциями развития, которые я в дальнейшем опишу.

Начиная, самое позднее, с Роберта Кинга Мертона (Robert King Merton), известно, что амбивалентность в современном обществе является непременным элементом институционализации ролей, в особенности профессиональных (см.: Merton, 1976). Мертон исходит из того, что профессиональные роли институционализируют переплетение норм и контрнорм, в котором, возможно, предпочтение отдается какой-либо одной из сторон, но оно никоим образом не скрывает в себе подавление противоположной стороны или ее нерелевантность. Одним из лучших примеров этого является описанная Бухером и Штраусом (Bucher, Strauss) структура: ориентация врача в современном обществе определяется »отстраненной заботой» (»detaiched concern»), видом эмпатического соучастия, которое сочетается с отстраненностью (Bucher/Strauss). Ясно, что невозможно удовлетворять одновременно обеим сторонам этой нормативной структуры ожиданий, и в этой связи, по Мертону, возникает колебание, которое беспрестанно пытается за счет вероятно быстрой смены удовлетворять сначала одному, а затем и другому императиву. Это предпринятое Мертоном определение амбивалентности - через институционализацию противоречащих друг другу норм и колебание как способ разрешения этого противоречия, - кроме прочего, показывает ее родственность понятию парадокса, которое столь же охотно определяют через нескончаемые колебания как одну из структур парадокса. Разница парадокса и амбивалентности заключается именно в характеристике нескончаемости. Парадокс является более строгой формой в том смысле, что он неизбежно - в соответствии со своей внутренней логикой - каждый раз ведет к другому полюсу. У Мертона мы не находим объяснения этой вездесущности амбивалентности; но можно предположить, что он сослался бы на растущую дифференциацию общества и соответствующую ей плюрализацию ролевых отношений, которой в отдельной роли можно удовлетворять лишь через противоречивый набор норм.

У Парсонса (Parsons) также несложно найти параллельные рассуждения, хотя слово «амбивалентность» и не занимает центрального места в его понятийном аппарате. Обратимся к «типовым переменным» (pattern variables). Очевидно, что в этих альтернативных ориентациях, таких как универсализм versus партикуляризм или аскрипция (атрибуция) versus ориентация на достижения, речь идет не об альтернативах выбора, которые эволюционно были бы однозначно закодированы, так что когда-нибудь навсегда установился бы, например, один лишь универсализм без всякой возможности возврата партикуляризма. Гораздо плодотворнее понимание этих альтернатив как взаимодифференцируемых измерений, что означало бы возникновение контекстов, в которых наблюдением в особенной мере управляют в каждом случае отдельные переменные из pattern variables. Тогда аскриптивный контекст более интенсивно наблюдал бы принадлежащих к нему в отношении их достижений. Это можно хорошо изучить, обратясь к истории европейского дворянства (см.: Stichweh, 1991). Но это значит, что каждое отдельное измерение или каждая типовая переменная вызывает колебание между двумя своими полюсами.

Хороший пример мы находим у того же Парсонса в его социологии профессии, в его парадигме терапевтической деятельности, которая относится в первую очередь к психотерапии и воспитанию. Одним из элементов этой парадигмы является различение »отказа от принципа взаимности» («denial of reciprocity») и «дозволения» (»permissivenes»). Здесь имеется в виду, что, с одной стороны, человек ведет себя снисходительно по отношению к отклонившемуся от нормы, то есть воздерживается от осуждения, что в результате лишь затруднило бы общение. Такому поведению противостоит императив «отказа от принципа взаимности»: снисходительное отношение никоим образом не должно превращаться в попустительство, которое может укрепить преступника в его девиации. Должно быть недвусмысленно ясно, что лечащий или воспитывающий человек никоим образом не чувствует себя причастным к проблематичному действию. В этом случае также очевидно, что в терапевтическом процессе выделяются отдельные фазы.

Третий пример глубокого структурного закрепления амбивалентности в современном обществе дает положение о парадоксальном конституировании социальной системы посредством бинарных кодирований, которые как дуальности оценивания управляют процессом дифференциации систем функций. Этот тезис принадлежит Никласу Луману (Niklas Luhmann). Генерирующие систему функций двоичные коды являются своего рода кодами предпочтения в смысле выделения одной из двух сторон. Но эти коды служат внутрисистемными механизмами различения, что означает, что никакая система не может концентрироваться на позитивной стороне кода, чтобы таким образом бесспорно утвердить свою идентичность. Такую позицию еще можно встретить в позднем Средневековье, когда, например, наука воспринималась как своего рода секта, которую как сообщество веры объединяла приверженность истине. Современная наука, напротив, принципиально скептически относится к возможностям истины, которые для нее достижимы. Но еще важнее то, что она часто видит возможности собственного развития именно на стороне неистинного, в фальсификации, в выдвижении рискованных гипотез, про которые заранее известно, что они могут быть неистинными, и, наконец, в научной критике, превращающей считавшиеся верными суждения в ложные. Но возможно и обратное перемещение - со стороны неистинного на сторону истинного.

Подобную амбивалентность по отношению к собственной центральной ценности можно наблюдать и в системе современного искусства - по отношению к позитивной кодовой ценности красоты. Поначалу любая художественная инновация встает на сторону разрушения стереотипов восприятия, и ее считают уродливой, пока не сформируется новое понимание красоты, что снова вызывает противодействие художников. Сейчас даже в политике вчерашних правителей не устраняют физически как возможных завтрашних бунтовщиков. Проигравшим предоставляется роль готовой к новому приходу к власти оппозиции. Исторически это - радикальный перелом, ознаменованный введением в Англии в начале Нового времени парадоксальной формулы «лояльная оппозиция».

Но если амбивалентность, парадокс и колебание между полярными альтернативами конститутивным образом включены во все современные роли и социальные системы, то возникает вопрос, как тогда меняется социальная позиция чужого, воплощавшего в прежних обществах преимущественную и характерную для них форму социальной неоднозначности.

IV

Выскажу следующий тезис: в системе современного общества принципиально изменяются социальные опыты чужого и схемы социального взаимодействия. Это ведет к тому, что амбивалентность больше не является основным модусом оценки чужого и, что еще важнее, оказывается под вопросом и принципиальная важность категории «чужой» для описания современного мира.

В социологической литературе часто встречается релевантное этому вопросу наблюдение, согласно которому для людей, действующих в урбанизированной, функционально дифференцированной среде, чужой становится невидимым или, согласно другому варианту, вездесущим. В обоих случаях категория чужого, возможно, теряет смысл выделения особой социальной фигуры. Первый вариант - «невидимость» чужих - я хотел бы проиллюстрировать цитатой из американского исследования по социологии города. Опрашиваемый, некоторое время назад переехавший в Нью-Йорк из сельской местности, так ответил на вопрос об изменении его социальных контактов в городе: «We get along very well and I really see between those relationships and the ones... (we)... had with frends in Illinois. The difference is ‘out there’ in the city not ‘in here’ with the people that live in the city. It’s peculiar but I haven’t met anyone yet who admits to living ‘out there’ - all say they live ‘in here’ with us humans. Were are the bastards from?» (Franck 1980, p.52-53). Это высказывание примечательно тем, что в нем содержится яркая артикуляция амбивалентности. Но она относится к социальным структурам города, хотя и сам опрашиваемый живет в Нью-Йорке. Однако все фактически знакомые ему исключаются из сферы воздействия этой социальной структуры, они скорее «нормальные люди». Наконец, существуют гипотетические bastards, из которых, правда, он никого в действительности не знает.

Альтернативой такой позиции, которая гипотетически предполагает чужих, но затрудняется привести реальные опыты взаимодействия с ними, является универсализация чужих. Универсализация означает, что почти все взаимодействия в контексте современного города - это взаимодействия с чужими. Эту позицию разделяет, например, Лин Х. Лофланд (Lyn H. Lofland) в своей работе «A World of Strangers» (1973). Сам тезис бесспорен, но он лишает фигуру чужого качественной определенности, смысла оперирующей в коммуникативных связях категории, которая ставит перед важными альтернативами. Поэтому я выберу несколько другой путь рассуждений. Ниже будут рассмотрены некоторые механизмы «расставания с чужим». Смысл предпринятого в том, чтобы изучить механизмы, занимающие в современном обществе место амбивалентности по отношению к чужому.

Предположительно наиболее фундаментальным явлением предстает функциональная спецификация большинства взаимодействий и связанная с этим функциональная спецификация интенций. Это ведет к декомпозиции «другого», из-за которой его чуждость больше не может быть переживаема и релевантна действию, она в значительной степени распадается на отдельные функциональные сегменты, которые гораздо легче преодолеть. Особенное внимание в литературе часто уделяется временной стороне ситуации. В современном обществе все больше непродолжительных взаимодействий, партнеры по интеракции остаются поэтому чужими друг другу, цельность личности во всех ее беспокоящих аспектах отступает за сам акт взаимодействия. Как раз в этом смысле мы имеем дело с развивающейся дифференциацией личных и безличных связей. И именно чужой - протагонист подобной дифференциации. Пока чужие в обществе в меньшинстве, от всех «своих» их отличает то, что их жизнь определена в большей степени внешними контактами с чужими для них, нежели контактами внутри собственной группы. Это предписывает чужому определенный стиль поведения, который настроен на четкое разделение личных и безличных связей. Сначала он действует на окружающих раздражающе, усиливает ощущение чуждости, несмотря на то, что он показывает неосознающему этого обществу его будущее. В одной американской книге 1904 г. (см.:Shaler, 1904), которая примечательна кроме прочего своей амбивалентностью по отношению к евреям: как превосходство евреев, так и враждебность по отношению к ним объясняются присущей им специфической быстротой реагирования, Шейлер цитирует одного из опрошенных : «When one speaks to a Jew kindly, the fellow climbs all over you» (там же: p.114). Быстрота становится признаком специфически современного стиля поведения. Здесь под быстротой понимается отказ от доведения деловой процедуры до установления личных отношений между участниками взаимодействия, что воспринимается как затягивание и необязательная трата времени. Сигнализировать это - явно одна из функций слова «kindly» в цитированном отрывке.

Аналогичное различение личных и безличных связей может быть проведено и на основании сравнения взаимодействий, проходящих в городских агломерациях или вне их. В то время как вне города относительно вероятно, что чужой, с которым вступают во взаимодействие, окажется другом друга, в городе подобного перекрывания социальных связей больше не происходит (ср.: Franck, 1980, p.68-69). В городе речь идет скорее о сегрегации социальных связей. Таким образом, если чужой остается чужим кому-то, то это его качество становится ожидаемым и нормальным, перестает беспокоить и больше не вызывает потребности как-то переработать чуждость.

Следующий аспект утраты значения категории чужого можно увидеть, представив себе значимость типизаций и категоризаций в процессах взаимодействия. Роберт Михельс (Robert Michels) различает в социальном взаимодействии основанные на симпатии и на типизации связи (см.: Michels 1929, S.124; ср.: Shaler, 1904, p.192-203). В то время как связи с близкими людьми основаны на симпатии, включают индивидуальности обеих сторон, чужой воспринимается только через типизацию, через причисление к какой-либо социальной категории. Здесь явно предполагается успешное преодоление первоначальной неопределенности. Чужой, о котором здесь идет речь, больше не является поводом неопределенности; он может быть точнее определен посредством категориального отнесения (см.: Merry, 1981, p.160). Особенно важным для последующей социокультурной эволюции мне представляется снижение остроты противопоставления «индивидуализирующего» и «категоризирующего». С ростом функциональной дифференциации расширяется и сеть возможных категоризаций. Индивидуализация и категоризация другого становятся зависимыми друг от друга. Чтобы осмысленно провести тонкую категоризацию, необходимо учитывать индивидуальность. И наоборот - учесть индивидуальность возможно лишь на основе аккуратного использования доступной сиcтемы категорий. Это присуще даже отношениям любви и может оказаться когнитивным ограничением того, что может быть в них реализовано. Таким образом, и здесь мы имеем дело с измерением, в котором цельная особость, категориальная безличность чужого уступает место более гибким схемам различения.

Решающие изменения затрагивают теперь жесткость и текучесть различений. Для положения чужого в прежних обществах было характерно, что он часто находился на какой-либо одной стороне различений, в которых явно не предусматривалось третьей возможности. Таким образом, оставалось либо жесткое причисление к одной из двух сторон, либо ни для кого из участников заранее не просчитываемое колебание между обеими сторонами. Одно из этих различений - родственный / чужой. Еще в начале нашего времени в домах английских дворян встречались списки гостей, предусматривающие две записи: «домашние» (связанные с домом родственными отношениями или несением службы) и «прочие» (Heal, 1990, p.9). Другое различение - друг / враг , подразумевающее, что в родовых обществах не существует третьего статуса между братом по роду и врагом (ср.: Wood, 1934, p.76). Огромное значение статуса гостя в древнем мире может быть объяснено именно тем, что в условиях подобной бинарно кодированной социальной структуры он предоставлял единственную возможность третьего статуса. Это объясняет и предание чрезвычайно высокой символической значимости порогу дома (ср.: Heal, 1990, p.8) или другим привилегированным местам (святилищу и пр.). Порог дома означает очень узкую зону перехода, он является единственным местом, где может происходить смена статуса. Но при этом неприязнь по отношению к гостю лишь на время уходит в тень. Возобновление враждебности, как я уже отмечал выше, возможно в любой момент после того, как гость покинул дом.

Характеристики

Список файлов реферата