139120 (724766), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Но образовать хотя бы и подпольный, гонимый, однако, полный церковный modus vivendi (образ жизни), с иерархией и таинствами, расколу не было суждено. Лишенный с самого начала епископского возглавления, он сразу был обречен стать церковным «калекой». Отсутствие в нем духа свободомыслия и рационализма удержали раскол от самочинности. Он склонился перед трагедией бесцерковности. Нет священства и таинств. «Благодать на небо улетела». Стало быть, пришли последние времена. Надо не отчаиваться, а спасаться и под властью антихриста. Этот внезапный тупик, в который уперлась история церкви, надо было осмыслить, исходя из строгого догматического консерватизма. Создается новая каноника и литургика. А пока эмоционально цепляются за последних «истинных» священников, как за апостолов. Аввакуму дается авторитет священномученичества, ибо он «омыл» своих пасомых не только слезами, но и кровью. Он имеет власть анафемствовать и повелевать. К Аввакуму, как к пророку, стекались массы, жаждущие чудес и исцелений. В своем автобиографическом «Житии» Аввакум со свойственными ему литературными гиперболами хвалится несомненно творившимся по его молитвам исцелениями бесноватых, немых, сухоруких. Однако здравый смысл народа требовал удовлетворительного ответа на естественное недоумение. Как можно оторваться от всей церкви и царя, от всех властей церковных и гражданских, от Москвы и остаться одним? Такую катастрофу надо было как-то объяснить. Начинается неизбежное «новотворчество». Пока был жив царь Алексей, раскольники еще грезили о раскаянии, исправлении. Аввакум говорил: «царь добрый был человек», но прельстил его Никон, «омрачил, ум отнял», «напоил вином своей ереси, и царь пьян стал, не проспится». Служилый и мелкопоместный класс – главные виновники разрухи.
Дьякон Федор в объяснениях страшной катастрофы церковной говорил другое и возложил всю ответственность за раскол на царя: это он «новые книги возлюбил, а старые возненавидел». А Никон будто бы сам сознался «в блужении веры», а потому и счел нужным покинуть патриаршество. Однако в этих бреднях искренних, но темных ревнителей старой веры нет никакой логики.
Бессильные доказать среднему здравомыслящему человеку необходимость трагического разрыва не только с церковью, но и со всей окружающей средой, расколо-вожди покрывали себя действительно страшным догматом об антихристе и действительно пугающими совпадениями и приметами его тайного пришествия. И в эту точку чувствительно били как раз книжные тексты изданных в Москве до Никона авторитетных книг. Иосифовская «Кириллова книга» уже провозглашала, что люди живут после 1492 года, то есть после 7000-летнего срока, определенного миру, уже в восьмой эсхатологической тысяче лет, и римский папа теперь является последним наивысшим предтечей антихриста. А безымянное слово об антихристе, напечатанное в другой Иосифовской «Книге о Вере», развивает следующую теорию. Пришествием Христа сатана был связан на тысячу лет. По истечении ее сатана овладел Римом (1596 – Брестская уния). В 1596 году отступление захватило и часть русской церкви (в Литве). Это уже приближение к самому сердцу – к Москве. Если приложить число антихриста 666 к христианской тысяче, то получится 1666 год. Эти выкладки еще и до собора 1666 – 67 годов пугали благочестивых москвичей. Братья Плещеевы писали протопопу Ивану Неронову: «ныне число 1666 исполняется и раздоры по проречению «Книги о Вере» вводятся; дух антихристов широким путем и пространным начал крепко возмущати истинный корабль Христов». По более позднему толкованию дьякона Федора дело исправления книг было уже «ко антихристу присвоением».
Но годы шли, и точный расчет грозил не оправдаться. Тогда инок Авраамий прибегает к ухищрениям. По его новому мнению «связание» сатаны на 1000 лет надо считать не с Рождества Христова, а со дня его сошествия в ад: 1000 + 31,5 + 666 = 1700. Таким образом 1703 год – год конца мира. И так как не все в Никоне совпадает с чертами антихриста, то Авраамий в некотором противоречии и смущении отводит Никону роль «предтечи».
Аввакум более благоразумно избегал точных указаний и, браня дело царя и Никона, как дело антихриста, тем не менее замечал: «А о последнем антихристе не блазнитеся. Он еще не бывал, нынешние бояре его слуги, путь ему подстилают и имя Господне выгоняют. Да как вычистят везде, так Илия и Енох обличители прежде будут».
Все это туманное богословие об антихристе нужно было, чтобы «раскачать» простых людей на дерзновенный уход из церкви не в другую благоустроенную церковь со священством, а в страшную трагическую пустоту. Инструкция вождей звучала так: «не подобает православным христианам ни благословения от никониан приимати, ни службы, ни крещения, ни молитвы. Ни в церкви с ними не молитися, ниже в дому. Еретических книг не читати, чтения и пения еретического не слушати». Аввакум пытается дать его последователям конкретные советы на все случаи жизни. Зачастую его советы были нелепыми, например, если придется вынужденно прийти в церковь на исповедь к никонианскому священнику, «ты с ним в церкви той сказки рассказывай, как лисица у крестьянина кур крала: прости де батюшко, я не отогнал». Или если никониане «затащат тебя в церковь, то молитву Исусову воздыхая говори, а пения их не слушай».
Но эти по-детски мелочные советы были только отсрочкой для грозно наступавшей мрачной действительности: отсутствия старого «подлинного» священства. Дьякон Федор обобщал, что все ставленники времен Никона, и особенно после собора 1666 года, «неосвящены суть. Не подобает принимать от них ни благословения, ни крещения, ни молитвы. И в церкви с ними не молиться, ни в домах, если даже и по старому служат». Под этой директивой Федора поставили свою подпись Аввакум, и затем в Москве – Авраамий. Но действительность не укладывалась в эту доктрину. Старые попы вымирали. Лидерам раскольнического движения пришлось пойти на уступки. По новому толкованию уже позволялось ходить в церковь, где поп хотя и нового поставления, но «всею крепостию любит старину и проклинает никонианскую службу» и если у него пение и чтение идет «внутрь алтаря и на крылосах без примеси», то есть по старым книгам.
Аввакум сознает наступление трагедии. Без священства наступила «нужда из нужд»: негде стало добыть таинства. Теперь миряне должны были действовать сами в пределах допустимого. «Повелеваем самим православным крестить. По нужде дозволено крестить простолюдину. А исповедаться пошто идти к никонианину? Исповедайте друг другу согрешения, по апостолу» и т.д.
Все становилось неясно в учении, дисциплине и практике. Без осязаемой иерархии автоматически водворялась анархия. Одни пели «единогласно», другие иначе, по местным старым привычкам. Некоторые отвергали даже иосифовы книги, держась только филаретовых и иоасафовых… Сами вожди от невежества «плели лапти» в богословии и спорили между собой. Разрастание богословской и дисциплинарной анархии не могло не пугать вождей раскола. И потому в противоречии со своей проповедью об антихристовых временах и полном отвержении авторитета церкви, вожди вдруг соблазнялись мечтой, что возможно царь и патриархи покаются, и наступит вновь «тишь да гладь». Лазарь после осуждения Никона писал одновременно к царю (1668 год) и к новому патриарху Иоасафу II: «Силен Господь тобою – пастырем утишить лютое возмущение церкви». Начало уже сделано: «Никон низриновен», остается «загладить его след». «За нас будут судиться с тобою (то есть с патриархом Иоасафом II) православные цари, патриархи и св. отцы». Аввакум также писал челобитные царю.
Однако неотзывчивость, почти безответное молчание властей повергали в недоумение оппозиционеров. Они были детьми Смутного времени, застали его конец. Естественно казалось им ждать благополучного конца и церковной смуты. Даже острые формы смуты, как осада Соловецкого монастыря и стрелецкий бунт, еще не повергали их в отчаяние.
Соловецкий бунт
К середине 17 века Соловецкий монастырь стал одним из ведущих духовных центров России. Опираясь на широкую хозяйственную деятельность в Поморье, насельники монастыря на протяжении предыдущего столетия смогли обеспечить строительство уникальной температурой, каменных церквей, по праву считавшихся настоящим чудом. Монастырь за 16-й и первую половину 17 века создал книгописную мастерскую, иконописную палату, одну из самых обширных библиотек. Духовный авторитет обители среди русского населения был освящен и фигурами основателей монастыря Зосимы и Савватия, и мученическим венцом митрополита Филиппа, бывшего соловецкого игумена. В реальном противостоянии Москвы и Севера Соловецкий монастырь играл непростую роль: с одной стороны, насельники монастыря традиционно отстаивали независимость от новгородской епархии, особый статус монастыря, напрямую подчиненного патриарху московскому, настоятели всегда были накоротке с правителями государства, с другой стороны, интересы Севера всегда были в центре внимания, а особого доверия к московской политике не было. Обычно в монастыре одна часть братии тяготела к проведению промосковской политики, а другая - скептически оценивала установления центра, опиралась в основном на местную традицию. В условиях резких политических перемен середины 17 века это внутреннее напряжение вышло на поверхность, а монастырь оказался одним из центров сопротивления церковной реформе, поддержанной государственной властью. В 1651 году настоятель монастыря Илья был произведен из игуменов в архимандриты, это означало официальное признание высшего ранга обители.
Первые серьезные конфликты между монастырем и властью начинаются после 1649 года, когда по Соборному Уложению были ограничены привилегии монастырей, а также было запрещено увеличивать их земельные владения. Введение Монастырского приказа означало, что государство напрямую вмешивается в управление делами монастырей. Соловецкий монастырь, как один из самых независимых и процветающих в хозяйственном отношении, оказался и среди самых недовольных нововведениями. Обострило ситуацию и то, что Новгородскую епархию возглавил в это время Никон, будущий патриарх, который стал активно притеснять Соловецкий монастырь, пытаясь поставить его под свой контроль.
Однако не только хозяйственные и политические интересы определяли настроения братии. В течение 16-го и первой половины 17 века в монастыре сложились твердые и определенные правила, не только касающиеся устава, но и определяющие работу книгописцев, иконописцев, резчиков. Наряду с массовым производством икон соловецких чудотворцев Зосимы и Савватия, а также резных крестов, предназначенных для раздачи и продажи богомольцам, в монастыре создавались и уникальные памятники иконописания и прикладного искусства. Здесь не было ярко выраженного "соловецкого" стиля, поскольку в работах принимали участия мастера, приходившие из разных частей страны и приносившие различные веяния. Подбор книг Соловецкой библиотеки свидетельствует об интересе монахов к богословским проблемам, догматическим и обрядовым спорам предыдущих веков и десятилетий. В первой половине 17 века вокруг старца Сергия Шелонина сложилась своеобразная школа книжников, искусно оформлявших текст, умело владеющих тем, что сегодня мы называем редакторской работой. Соловецкие книжники создавали и свои сочинения, затрагивающие актуальные темы церковной жизни. Конечно, они не могли остаться безразличными к церковной реформе патриарха Никона, начавшейся с 1652 года. Духовный уровень монастыря, степень богословской и уставной образованности братии, привычка к активной деятельности — все это предполагало отсутствие слепой покорности у соловецких насельников.
Особую остроту конфликту монастыря с царской властью придавала и память о мученической кончине одного из самых знаменитых настоятелей Соловецкой обители — игумена Филиппа Колычева, ставшего в середине 16 века митрополитом всея Руси, сосланного в Тверь и задушенного там по приказу Ивана Грозного за то, что он посмел честно выполнить свой пастырский долг, публично осудив массовые казни. Культ соловецкого иерарха в первой половине и особенно в середине 17 века постоянно развивается. Мощи святителя почитались как одна из важнейших святынь обители. В 1652 году Никон вывез их в Москву, используя авторитет Филиппа в своих политических интересах. Это стало еще одной "обидой" монастыря на властного патриарха.
О том, как было принято на Соловках первое известие о реформе, можно узнать из рассказа инока Епифания, впоследствии знаменитого сподвижника протопопа Аввакума и пустозерского узника. Он уверяет, что вся братия плакала и тужила о том, что пала на Руси правая вера. Может быть, Епифаний и сгущает краски, преувеличивая всеобщее единство, но факт несомненный — Соловецкий монастырь сразу и категорически отверг церковную реформу. Однако, сообщив о реформе, московские власти не очень следили за тем, как идут дела на окраинах, а потому никто и не задавался вопросом, как проводится реформа на Соловках. Насельники обители, таким образом, жили себе мирно и тихо, как прежде. Но в конце ноября 1657 года в монастырь пришел груз с новопечатными книгами, содержащими серьезные исправления обрядов и церковно-служебной практики. Архимандрит Илья убрал их в казенную палату, даже не переплетая. Но по монастырю пошли слухи. Надо было принимать какое-то официальное решение. Власть архимандрита никогда не была единоличной и непререкаемой. Нужна была поддержка собора.
Как же было организовано управление обителью? Во главе монастыря кроме архимандрита стояли келарь (заведующий монастырским хозяйством) и казначей. Оба вступали в должность после избрания на черном монастырском соборе. Настоятель, келарь, казначей, священники и 12-14 соборных старцев составляли малый черный собор, верхушку монастырской администрации. Особо важных случаях созывался большой черный собор, т.е. собрание всех монахов обители. Большой черный собор летом проводился обычно в Спасо-Преображенском соборе или редко на площади перед центральным комплексом зданий. Но обычно монахи собирались в Трапезной — самой крупной одностолпной палате Древней Руси (500 кв.м). Малый собор чаще всего проходил в соседней с ней Келарской палате, значительно меньшей по размерам.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
