71954-1 (724000), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Не странный ли для такого возраста сон? Ему привиделся стратиг, главный городской военачальник, который, собрав всех девушек Солуни, объявил мальчику: "Избери себе из них, кого хочешь, в супруги". "Я же, рассмотрев и разглядев всех, – признался Константин перед отцом и матерью, – увидел одну прекраснее всех, с сияющим ликом, украшенную золотыми ожерельями и жемчугом и всей красотой, имя же ей было София, то есть Мудрость, и её я избрал".

Как смогли, набожные и начитанные родители постарались объяснить сыну духовный, назидательный смысл сновидения: это не наваждение, это ему явилась сама Премудрость Божия, воспетая пророками, прославленная в молитвах, в именах величайших храмов. Та Премудрость, что сияет сильнее солнца. Да, имя ей – София, и оно ему открылось во сне, и как хорошо, что всем на свете он предпочёл её, прекрасную. Что может быть завиднее такой любви, такого избрания! Вот о какой "супруге" говорят родители младшему сыну, опасаясь, может быть, чтобы он не понял свой чудесный сон слишком буквально: "Скажи же Премудрости: сестра мне будь…"

Но в их тревоге есть и такое, чего они не могут ему высказать. Неужели сновидением этим их ребенку предрекается путь какого-то еще неведомого и даже опасного для него избранничества? Ведь что ни говори, а всё равно родителям всегда хочется вымолить для детей своих удел не чего-то чрезмерного, не какой-то особой, чреватой опасностями славы, а всего-навсего ровного и безмятежного благополучия – "как у всех".

И здесь, пожалуй, самая пора сделать остановку в повествовании, чтобы не оставлять никого в недоумение относительно предлагаемых читателю содержания и жанра. Это жанр житийный, поскольку за основу рассказа берётся наиболее достоверное, что сохранилось в истории о двух святых людях – Солунских братьях - их жития. Житие, собственно, и есть биография, с той лишь поправкой, что это биография святого человека. Поэтому у православных греков, создавших самые первые в мире жития, автора житийной книги называли не биографом, но агиографом (от "агиос" – святой).

Как бы мы ни обижались иногда на жизнь, она всё равно была и будет иерархична. Даже среди пяти пальцев у человека на руке нет двух одинаковых. "И звезды, - пишет апостол, – различаются в славе. Один свет у солнца, другой у луны". Да, у Бога много званых, хотя мало избранных. Но это не по Его прихоти или вине. Он зовёт всех, но не все слышат, а если и слышат, то не все поспешают.

И Константин, и Мефодий оказались в кругу избранных. Но как по-разному это происходило! Мефодию пришлось ждать своего череда много дольше, чем младшему. Но ведь и избранность Константина, проявившаяся так рано, отмеченная его сновидением, ни его родителями, ни, тем более, им самим не могла быть осознана сразу и сполна. Что мог знать, кроме самых смутных предчувствий, семилетний мальчик о любви мирской, плотской и об отличии её от любви к Божьей Премудрости?

Сверхкритические умы пробовали и эту страницу "Жития Кирилла" прислонить к какому-нибудь агиографическому прототипу, для чего, в поисках схожих сновидений, тщетно перелистывали сочинения и жития ранних отцов церкви.

И, конечно же, захотели усмотреть трафарет и в таком, вроде бы совсем уж безобидном, сообщении: "Когда же отдали его в учение книжное, успевал в науках больше всех учеников благодаря памяти и высокому умению, так что все дивились".

Или сами эти критики никогда ни в чём не успевали, кроме как в зависти?

VI

Уже в ранние (солунские) школьные годы Константин открыл для себя книгу, которая стала для него на всю жизнь одним из самых драгоценных чтений. Это были творения святого Григория Богослова Назианзина. Наравне с Иоанном Златоустом и Василием Великим Григория входил в троицу самых почитаемых, великих Отцов Церкви.

Если Иоанн и Василий прославились, прежде всего, как создатели литургических служб, по которым жила изо дня в день, из года в год восточная церковь, если они оставили после себя целые тома проповедей, толкований на книги Нового и Ветхого заветов, если слово их было внятно и ясно каждому – от епископа до человека, впервые входящего в церковь, – то писания Григория поначалу могли показаться странно тихими, чересчур закрытыми, будто автор их никак не мог преодолеть природной застенчивости.

Но нужно было вчитаться в многочисленные письма Назианзина, обращенные к сподвижникам, друзьям, ученикам, в его полемические трактаты, где не было громов и молний в адрес недостойных, но была, во всей стройной развернутости доводов, неопровержимая правота, наконец, в его стихотворения и поэмы, чтобы подчиниться ему надолго или навсегда.

В своих стихах Григорий был разнообразен необыкновенно: то живописал суровое монашеское пустынножительство в окружении гор, лесов и потоков:

Горем глубоким томим, сидел я вчера, сокрушённый,

В роще тенистой один, прочь удалясь от друзей.

Любо мне средством таким врачевать томление духа,

С плачущим сердцем своим тихо беседу ведя.

Лёгкий окрест повевал ветерок, и пернатые пели,

Сладко дрёмой с ветвей лился согласный напев,

Боль усыпляя мою; меж тем и стройные хоры

Лёгких насельниц листвы, солнцу любезных цикад,

Подняли стрёкот немолчный, и звоном полнилась роща;

Влагой кристальной ручей сладко стопу освежал,

Тихо лиясь по траве. Но не было мне облегченья:

Не утихала печаль, не унималась тоска…

То, будто ножом, рассекал каппадокиец существо своё, бесстрашно всматривался в тёмные закоулки души, ища источник постоянных смут и наваждений:

По плоти я девственник;

но не знаю ясно,

девственник ли я в сердце.

Стыд потупляет глаза,

а ум бесстыдно подъемлет их вверх.

Зорок я на чужие грехи,

и близорук для своих.

На словах я небесен,

а сердцем прильпнул к земле…

А когда маленький Константин отыскивал у Назианзина строки о его матери, он с волнением узнавал в том описании свою родительницу:

Матерь моя, от отцев унаследовав богоугодную Веру,

и на детей своих наложила цепь сию золотую.

В образе женском нося сердце мужеское,

она для того лишь к земле прикасается и печётся о мире,

чтобы всё это, и саму здешнюю жизнь,

преселить в жизнь небесную…

Не меньшее волнение возбуждала в Константине та искренность, с которой святитель Григорий повествовал о своем сокровенном сновидении: "…Среди глубокого сна было мне такое видение, легко воспламенившее во мне любовь к девственности. Мне представлялось, что подле меня стоят две девы в белых одеждах, обе прекрасные и одинаковых лет… Увидя их, я очень обрадовался, ибо рассуждал, что они должны быть много выше простых земнородных. И они полюбили меня за то, что я с удовольствием смотрел на них; как милого сына целовали они меня своими устами; а на вопрос мой, что они за женщины, и откуда, отвечали: "одна из нас Чистота, а другая – Целомудрие. Мы предстоим Царю Христу и услаждаемся красотами небесных девственников".

Читая Григория, мальчик будто отрывался от земли, парил вместе с поэтом, и в душе его рождались робкие слова благодарности святому наставнику. Они потекли однажды, строка за строкой, будто из малого, ещё робкого родничка:

О Григорий, телом – человек, а душой – ангел!

Ты, будучи телом человек, явил себя ангелом.

Уста твои, как один из серафимов,

Бога прославляют

и всю вселенную просвещают

правой веры наставлением.

Так же и меня прими,

припадающего к тебе с любовью и верою,

и будь мне просветителем и учителем.

Так написал Константин едва ли не первое в своей жизни стихотворение.

VII

Нет ребенка, который бы, едва научась говорить, не задумывался о том, почему именно такими словами, а не другими называют люди друг друга или то, что их окружает. Почему мать – это "мать"? А вода – "вода"? А огонь – "огонь"?.. Почему и когда так произошло? Люди ли договорились, что будут всё окружающее называть именно такими словами, или кто их надоумил? И почему те, что говорят на чужом языке, - латиняне или славяне - придумывают для себя или получают от кого-то совершенно другие слова?

Этимологией – поиском первосмыслов речи человек увлекался с древнейших времён, не догадываясь, что когда-то увлечение станет наукой. Этимологическое любопытство, этимологическое беспокойство врождены человеку. Во всём, с чем он ежедневно имел дело, он видел проявление причин и последствий. Удар камня по пальцу вызывает боль. Причиной пожара бывает молния. Солнечный жар причиняет засуху, жажду и сонную одурь.

Но где причины слов? Лишь в некоторых случаях они заявляли о себе. Произнося слова "свист", "грохот", "вой", "кукушка", "скрипит", "мычит", "блеет", человек догадывался, что слова эти – более или менее похожие отражения звуков, услышанных извне. Как было бы просто, если бы все слова возникали как подражания внешним звукам. Но для большинства существующих слов звукоподражание не становится отчётливой причиной их рождения. "Небо", "земля", "море", "Бог", "свет", "слово", "смысл", "значение", "причина" … Великими смыслами держится понимание между людьми. Но какой силой держатся из века в век сами смыслы? Только ли властью привычки: давайте, мол, условимся говорить так и не будем задумываться больше над тем, почему именно так, а не иначе мы говорим.

Ребёнок, то и дело вопрошающий взрослых о смыслах слов, чаще всего не получает ответов. Его вопросы вызывают недоумение, ухмылки, какие-то косноязычные отговорки. От него отмахиваются, как от надоевшей мухи. И он сам в конце концов устает спрашивать, вздыхает и внутренне сокрушается: ну, почему же ничего этого ни от кого невозможно узнать? Разве он спрашивает о чём-то запретном, чего вообще знать не должно никому?

Почти в самом начале "Жития Кирилла", сразу вслед за рассказом об увлечении мальчика сочинениями Григория Богослова, следует коротенький сюжет, похожий на притчу, какую-то странную, не до конца, возможно, раскрывшуюся и агиографу, и самому мальчику, повстречавшему однажды в Солуни загадочного чужеземца.

И в языческие времена, и в века христианские Средиземноморье знало этот особый пиетет по отношению к знаменитым приезжим учителям – философам, софистам, геометрам, риторам, грамматикам, музыкантам, законоведам. Сколько помнила себя Евро-Афро-Азия, – обычай интеллектуального обмена соблюдался неукоснительно: Микены, Фивы, Афины, древние города Малой Азии, Египет, Рим, Карфаген, Вавилон, а позднее Дамаск, Антиохия, Иерусалим, Александрия неустанно посылали из своих стен и в свои стены принимали великих, именитых, блестящих, просто модных наставников, светил, учителей жизни. И всегда среди них было больше деловых гастролеров, великолепных шарлатанов, милых болтунов, чем подлинных знатоков своего ремесла, искусства, рода знания. Но выезжали-приезжали по приглашениям и подлинно великие умы: тот же Платон, тот же Аристотель наставлявший молоденького Александра Македонца.

Что это был за чужеземец-учитель, о прибытии которого в Солунь однажды услышал начинающий школяр Константин? Имя его в житии не названо; откуда прибыл, не сказано. Известно лишь, что профессией его было преподавание грамматики. Каким-то образом мальчик выведал, где обитает приезжий наставник. Один ли он пришёл к учителю или в сопровождении взрослых, не ясно. Но в любом случае поражает недетская решимость просителя. "И придя к нему, молил его и, к ногам припадая, обратился к нему: "Сотвори добро, научи меня искусству грамматическому". Чужестранец обошелся с Константином сурово: "Не трудись, мальчик. Дал я себе зарок никого не учить этому в своей жизни". Мальчик же снова, со слезами кланяясь, ему говорил: "Возьми всю мою долю в доме отца моего, что мне принадлежит, только научи меня".

Но и богатым вознаграждением приезжий учитель не соблазнился.

Это, конечно, составляет ему честь как человеку некорыстному, но всё же причина твердого отказа (а тем более стоящего за отказом "зарока") остается загадочной.

Перед нами, пожалуй, единственный случай во всей жизни Константина, когда он открывается в своих чувствах перед неизвестным ему человеком с такой страстностью, граничащей с безрассудством. Может, именно это насторожило чужеземца, и он в порыве мальчика разглядел лишь каприз богатого дитяти? А то и всплеск душевной неуравновешенности? Часто ли попадаются наставникам дети, которые так сильно и настойчиво выражают желание учиться?

Похоже, тут, действительно, обозначилась какая-то критическая и даже опасная точка во внутреннем состоянии подростка. Агиограф определяет это состояние как "большое уныние", вызванное тем, что Константин, развиваясь очень уж стремительно, открывал для себя всё новые и новые "рассуждения и высокие мысли", но при этом не поспевал, а, скорее, не умел, без помощи мудрого наставника, разобраться в противоречивой пестроте своих приобретений.

Безжалостный, едва ли не оскорбительный отказ приезжего наставника заниматься с ним мог если не потрясти мальчика, то ещё усугубить его уныние. Мы ведь знаем, что нежданная обидная неудача способна причинить неокрепшей душе беды, совершенно несопоставимые с их причиной.

Но Константин не поддается опасному настроению. Вернувшись домой, он с какой-то взрослой отвагой долго и истово молится, "чтобы исполнилось желание сердца его".

И оно вскоре нежданно исполняется.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/

Характеристики

Список файлов реферата