ORDO AMORIS (723857), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Такая сущностно бесконечная любовь — как бы ни была она преломлена, стеснена и партикуляризована видовой организа­цией своих носителей — требует для своего удовлетворения бес­конечного блага. Итак, уже из-за этой сущностной особенности всякой любви в основе тезиса об ordo amoris лежит пред­мет идеи Бога (если подходить с этой формальной стороны к обо­им предикатам: благу и бесконечной форме бытия). Бог и только Бог может быть вершиной ступенчатого пирамидального строения царства того, что достойно любви, истоком и целью целого одновременно.

Итак, если только человек как индивид пли как союз считает, что он достиг абсолютно последнего исполнения и удовлетворения своего любовного порыва неким конечным благом, то речь тогда идет об иллюзии, о стагнации его нравственно-духовного разви­тия, о скованности импульсом влечения, точнее, о том, что функ­ция импульсов влечения возбуждать любовь и ограничивать объ­ект любви превращается в функцию сковывающую и сдержива­ющую. Чтобы обозначить эту самую общую форму распада и сму­щения в ordo amoris, к которой в известном смысле можно свести все особенные формы беспорядочности, мы намерены воспользоваться одним старым выра­жением. Когда о человеке говорят, что он прельщен, то это в высшей степени пластично характеризует и то, как он, пренебрегая своим руководящим личностным цен­тром, зачарован и заморочен неким конечным благом, и то, что поведение его сумасбродно. А если в своем фактическом ценностном сознании на месте абсолюта (поскольку таковое необходи­мо есть у каждого, оно не обязательно должно быть известно [каждому] также и дискурсивно или в силу какой-то еще рефлек­сии) он обнаруживает ценность некоего конечного блага или вида благ, то мы будем говорить, что он прельщен абсолютно, а такое благо, абсолютизированное ослеплением, мы станем называть (формальным) кумиром. (Процесс сотворения кумира будет зани­мать нас позже, равно как и процесс выздоровления при разруше­нии кумиров и ослаблении прельщения). Напротив, мы станем го­ворить, что человек прельщен относительно, если он, сообразно свойственной ему фактической структуре любви, а так­же способу предпочтения одних ценностей и небрежения другими, нарушает объективный порядок рангов того, что достойно любви. Но прельщением и (следующим отсюда) смущением в ordo amoris не может называться просто фактическая ограниченность до­ступных некоему субъекту — в силу определяющих его сущность потенций любви' — частей и областей царства ценностей, не гово­ря уже о простой (сколь бы значительна она ни была) ограничен­ности фактических вещных благ, которые выступают для него в качестве примеров доступной ему ценностной сферы. Ибо для ко­нечных существ естественна — только у самого Бога ее нет - просто ограниченность ценностного мира и мира любви, ограни­ченность, которая, правда, последовательно убывает на все более высоких ступенях иерархии перципирующих ценности существ — от червя до Бога. Ведь к сущности самого объективного царства ценностей принадлежит и то, что царство до­стойного любви может быть отображено в духе (а тем самым мо­гут быть также познаны и подвергнуты воздействию вещи и собы­тия как носители достойного любви) только в безграничной пол­ноте разнородных духовных индивидов, в пределах же человеческого духа оно может быть отображено лишь различными и даже неравноценными ин­дивидами (отдельными индивидами и союзами), семьями, народа­ми, нациями и культурными кругами. К сущности [царства цен­ностей] относится и форма протекания этого отображения во вре­мени в уникальной истории самого этоса. К тому же, само собой, только его восполнение в форме синхронной (в сообществе) и по­следовательной (исторически) совместной любви к сферам цен­ностей, упорядоченным согласно ordo amoris, способно осущест­вить уникальное совокупное предназначение индивида, называе­мого «человечеством». Только если любовь, не достигая конститутивного порога, ограничивается частью сущностно достижимого для субъекта, то это и представляет собой смущение, конечной причиной которого оказывается затем какой-то вид прельщения. И постольку, конечно, и сам человек бывает виноват в том, что в сердце его — вакуум любви, причем вина эта может быть как, индивидуальной, так и наследственной, и виной союза; [это мо­жет быть] как трагическая и судьбическая [вина], так и в обыч­ном смысле слова «свободно» содеянная. Сущностной безгранич­ности самой любви конститутивная ограниченность сфер любви не наносит никакого ущерба. Ибо именно тогда, когда более или ме­нее осознанно (словно бы позади того, что дано субъекту в насто­ящий момент или в принципе достижимо [как достойное любви]) замечают беспредельное, но «пустое» поле достойного любви, в пе­реживании обнаруживается эта сущностная безграничность. Но прельщение наличествует лишь там, где это пустое поле, этот «вид», открывающийся надежде, предчувствию, вере, где в пере­живании метафизическая перспектива любви отсутствует; и наоборот: в усиливающемся осознании пустоты дает себя знать именно начинающееся ослабление прельщения.

Итак, единство царства, о котором мы говорили, находится в иной плоскости. Объективно это — единство законосообразности его ступенчатого строения в обоих направлениях [иерархии] до­стойного любви, т.е. в сторону на данный момент более высокого и более низкого. [Единство] состоит в том, что ступенчатое строение этого царства, остающееся постоянным на каждой фазе этого бесконечного процесса, строго подчинено законам сообраз­но сущностным ценностям. А что касается человеческой личности, единство состоит в присущей актам и потенциям любви законосо­образности разумного предпочтения одних ценностей и досто­инств и небрежения другими. Через эти ценности и достоинства акт любви направляется на вещи, в которых они являются нашей душе.

Ибо то, что мы называем "душой" или, образно говоря, «сердцем» человека, это не хаос слепых состояний чувств, якобы только соединяющихся и разъединяющихся с другими так называ­емыми психическими данностями по каким-то каузальным прави­лам. Душа сама есть расчлененное отражение космоса всего мо­гущего быть достойным любви — и потому она есть также мик­рокосм мира ценностей.

Возникли целые школы, которые полагают задачей философии «соединить притязания рассудка с притязаниями сердца и души в едином мировоззрении» или же иллюзионистски намереваются основать религию исключительно на «сердечных стремлениях» «нравственных требованиях», «чувстве зависимости» или иных та­кого же рода состояниях. Все мужественные мыслители, все под­линные и последовательные рационалисты с достойной решитель­ностью отвергали такие иллюзионистские представления, будь они даже выражены в самой тонкой форме. «К дьяволу душу и серд­це, — говорили они, — если речь идет об истине и действитель­ности!» Но разве в этом смысл слов паскаля? Нет. Смысл их в прямо противоположном:

У сердца в его собственной сфере имеется строгий аналог логи­ки, отнюдь не заимствуемый им из логики рассудка. В него вписаны законы, со­ответствующие плану, по которому мир выстроен как ценностный мир. Оно способно любить и ненавидеть слепо и разумно — так же, как слепо я разумно мы можем судить о чем-либо.

У «сердца» нет доводов, после того, как о той же самой вещи высказался рассудок: нет «доводов», которые суть совсем не доводы, а объективные определения, подлинная «необходимость», а есть лишь доводы, то есть мотивы, желания! У сердца свои доводы: «свои», о которых рассудок ничего не знает и никогда ничего знать не способен; и у него есть <>, т.е. ре­альное и очевидное понимание фактов, к которым слеп всякий рассудок — так же «слеп», как слепой — к цвету, как глухой — к звуку.

В этом выражении паскаля высказано понимание глубинного смысла — понимание, которое в настоящее время лишь очень медленно освобождается от хлама недоразумений. Образное выражение «сердце» отнюдь не означает — как думаете, с одной стороны вы, филисте­ры, а с другой ~— вы, романтики, местопребывания беспорядоч­ных состояний, неясного и неопределенного бурления или каких бы там ни было еще могучих сил, которые по закону причинности (или же нет) кидают человека то туда, то сюда. Это не фактич­ность состояний, немо сопряженная с человеческим Я, но вопло­щение хорошо сориентированных актов, функций, несущих в себе строгую самостоятельную законосообразность, независимую от психологической организации человека и работающая точно, пунктуально, тщательно. В ее функциях перед нами выступает строго объективная сфера фактов, самая объективная, самая фундаментальная из всех, какие только возможны. Даже если бы в мироздании прекратилось существование homo sapiens, она все равно пребывала бы, подобно истине выражения 2х2=4 — нет, еще более независимо от человека, чем значимость этого вы­ражения!

И если видеть это разучились не только тот или другой человек, но целые эпохи, рассматривающие всю эмоциональную жизнь как немую, субъективную человеческую фактичность, без обосновы­вающего объективную необходимость значения, без смысла и на­правления, то это не следствие какого-то естественного устрой­ства, но вина люден и эпох — всеобщая неряшливость в делах чувства, в делах любви и ненависти, отсутствие серьезности по отношению к глубинам жизни и обстоятельств, а по контрасту с этим — забавная сверхсерьезность и комическая озабоченность теми вещами, с которыми мы можем технически совладать шут­кой. Допустим, глядя на небо, вы бы сказали: Ах, эти искорки света там вверху — ведь они всего лишь состояние наших ощуще­ний, все равно что боль в животе или усталость. И вы полагаете, что тогда хотя бы раз вам был бы дан в этих фактах тот вели­чественный порядок, который измышлен астрономическим рассуд­ком? Кто говорит вам, что там, где вы видите лишь хаос беспоря­дочных состояний, не существует поначалу скрытого, но могущего быть обнаруженным порядка фактов — мира просторного, могущественного, богатого, гармоничного, ослепи­тельно ясного, как мир математической астрономии? — Однако же доступного для дарований куда меньшего числа людей и в ути­литарном отношении еще менее интересного, чем мир астрономи­ческих тел!

И если в жизни чувств и в сфере любви и ненависти не пытались найти очевидность и закономерность, которая отличается от каузальной привязки определенных самочувствий к объективным впечатления — и отказывали чувствам в ка­кой бы то ни было связи с постижением предметов, то самая общая причина этого —в недобросовестности и неряшливости, с какой предпочитали рассматривать, в принципе, все вопросы, не­доступные для решения сообразно рассудку. Считается, что здесь все различия «смутны» или же имеют лишь «субъективную» значи­мость. Все, что в делах эстетических касается «вкуса», все, что как-то связано с ценностными суждениями, все, относящееся к «инстинкту», «совести», к не основанной на рассудке очевидности того, что нечто правильно, хорошо, прекрасно, а другое —"лож­но, скверно, безобразно, — все это считают «субъективным», изначально не поддающимся более жесткой привязке. Возврат к этим силам духа считается «ненаучным», и потому фетишисты современной науки расценивают это также как недостаток «объ­ективности». В художественной и эстетической сфере преоблада­ет — несмотря на то, что несколько эстетиков думает иначе — именно такое воззрение: прекрасное и безобразное, художественно ценное и ценности не представляющее — это «дело вкуса» каждо­го человека. Юристы и специалисты по национальной экономии пытаются избегать «оценочных суждений», являющихся якобы по своей природе ненаучными. В морали господствует принцип «свободы совести» — принцип, о котором не только не ведала ни одна позитивная, уверенная в себе и своих ценностях эпоха, но кото­рый, как справедливо говорил Огюст Копт, представляет собой в сущности не что иное, как вверение морального суждения чистому произволу: принцип сугубо негативный, критический и разруши­тельный, разом отрицающий все объективные нравственные цен­ности. Что стали бы говорить, если бы в какой-нибудь науке кто-то вздумал ссылаться на свободу мнений? Существуют ли аналоги свободы совести в математике, в физике, астрономии или даже биологии и истории? Не представляет ли собой этот принцип (как его обыкновенно понимают) просто отказ от неукоснительно значимой нравственной оценки/

Современный человек полагает, что если только он где-то не взял­ся всерьез за труд по разысканию прочного, определенного, обязу­ющего, то, значит, ничего такого там и нет. Средневековью еще была известна культура сердца как самостоятельная, совершен­но независимая от культуры рассудка проблематика. В новейшее время для этого уже нет даже самых скудных предпосылок. Целое эмоциональной жизни постигают уже не как осмысленный язык знаков, в котором обнаруживают себя объективные взаимосвязи, в своем меняющемся отношении к нам управляющие смыслом и значением нашей жизни, но как совершенно слепые события, происходящие в нас подобно любым естественным процессам. Смотря по обстоятельствам, их нужно технически регулировать, чтобы достичь пользы и избежать вреда, но к ним не надо прислу­шиваться, беспокоясь о том, что они «подразумева­ют», что они хотят нам сказать, что они нам советуют или отсоветуют, куда целят, на что намекают! Есть некое вслушивание в то, что говорит нам чувствование красоты ландшаф­та, произведения искусства или свойств встречающейся нам лич­ности; я имею в виду вслушивающееся следование по всей протя­женности этого чувствования и спокойное отношение к нему там, где оно как бы кончается; тонкий слух в отношении того, что же мы повстречали, и строгая проверка: ясно ли, однозначно ли, оп­ределенно ли то, что мы таким образом постигли в опыте; культу­ра критики относительно того, что здесь «подлинно», а что «непод­линно», что находится в русле только «чистого чувствования», а что добавляется лишь желанием, волен, направленной на опреде­ленные цели, или рефлексией и суждением. Все это прямо-таки конститутивно утрачено современным человеком. У него изначаль­но нет ни доверия, ни серьезности по отношению к тому, что он мог бы здесь услышать.

А вследствие исключительно такого поведения все царство эмоци­ональной жизни оказывается предоставлено для исследований од­ной лишь психологии. Но предмет психологии — это то, что обна­руживается в направленности внутреннего восприятия, которое всегда есть также направленность на Я. Благодаря этому мы мо­жем обнаружить в эмоциональном бытии только устойчивые, ста­тичные состояния Я. Все, что является актом и функцией чув­ствования, никогда не наличествует в этой направленности рассмотрения. Я приведу примеры, чтобы показать, что я имею в виду: если, находясь перед прекрасным ландшафтом или карти­ной, личность обращает внимание на свое Я. на то, как оно тро­нуто, возбуждено этим предметом, на чувства, возникающие у нее ввиду этой картины; или же если возлюбленный, вместо того что­бы в любви постигать свой предмет и в этом движении к любимо­му предмету полностью раствориться самому, обращает внимание на все те чувства и ощущения, томление и т.д., которые вызывает в нем любимый объект; или же если молящийся отвращается от той направленности на Бога, которая, как единая интенция, про­низывает все отдельные мысли, чувства, движения рук, коленоп­реклонение и превращает это бормотание, эти чувства, эти мысли в единство, и обращается к самим чувствам — то всякий раз это и есть поведение того самого рода, который мы обозначаем слова­ми «внутреннее восприятие». Оно словно бы всегда отвечает на вопрос: что происходит в сознании, когда я воспринимаю пре­красный предмет, когда я люблю, молюсь и т.д.? Коль скоро та­кое данное [внутреннего восприятия] еще связано с внешними предметами, то эта связь всегда создается двумя актами обособ­ленного постижения, [во-первых], постижения этих состояний и процессов в Я и [во-вторых,] соответствующих внешних предме­тов одним мысленным актом суждения, даже умозаключения, ко­торый строится на двух актах восприятия, акте внутреннего восп­риятия, в котором, например, мне дано наслаждение прекрасной картиной, и акте внешнего восприятия. И все-таки это всегда есть некоторого рода каузальная связь — допустим, воздействие пре­красной картины или любимого предмета, реального или вообра­жаемого, на мое душевное состояние.

Философам, теперь, конечно, ясно, что дух требует иного подхо­да, чем вышеизложенный. Но по желанию традиционного рацио­нализма — который засел у нас в печенках куда глубже, чем мы предполагаем — этот подход реализуется лишь по отношению к мышлению. Логика исследует законы, которые могут иметь место при взаимозамене предметов вообще, включая отношения между ними: акты мышления, в которых постигаются предметы и их от­ношения должны к тому же подлежать исследованию, которое рассматривает их не как предметы внутреннего восприятия, но берет в их живом совершении, так что мы видим, что они подра­зумевают, какова их интенция. Но при этом мы должны отре­шиться от конкретной взаимосвязи с мыслящей индивидуаль­ностью и ориентироваться только на различие их сущностей насколько ему сопутствует различие в постигае­мых этой индивидуальностью вещах и реальных связях. Структуры идеальных предметных связей, теорем, отношений вывода между теоремами, дедуктивных теорий, а соответственно, тех актов, посредством которых стано­вятся постижимыми эти реальные логические связи, — все это за­дача для логики.

Характеристики

Список файлов реферата