133147 (721780), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Товарищ был атеист, Достоевский - верующий; оба горячо убежденные каждый в своем.
- Есть бог, есть, - закричал, наконец, Достоевский, вне себя от возбуждения. В эту самую минуту ударили в колокола соседней церкви к светлохристовой заутрене. Воздух весь загудел и заколыхался.
- И я почувствовал - рассказывал Федор Михайлович, - что небо сошло на землю и поглотило меня. Я реально постиг бога и проникнулся им. Да, есть бог, - закричал я, - и больше ничего не помню.
- Вы все, здоровые люди, - продолжал он, - и не подозреваете, что такое счастье, то счастье, которое испытываем мы, эпилептики, за секунду перед припадком. Магомет уверяет в своем Коране, что видел рай и был в нем” Все умные дураки убеждены, что он просто лгун и обманщик. Ан нет! Он не лжет. Он, действительно, был в раю в припадке падучей, которою страдал, как и я. Не знаю, длится ли это блаженство секунды, или часы, или месяцы, но верьте слову, все радости, которые может дать жизнь, не взял бы я за него”.
Достоевский проговорил эти последние слова с свойственным ему страстным порывчатым шепотом,. Мы все сидели, как загипнотизированные, совсем под обаянием его слов. Вдруг, внезапно, нам всем пришла та же мысль: сейчас будет с ним припадок. Его рот нервно кривился, все лицо передергивало.
Достоевский вероятно прочел в наших глазах наше опасение. Он вдруг оборвал свою речь, провел рукой по лицу и зло улыбнулся: “Не бойтесь, - сказал он, - я всегда знаю наперед, когда это приходит”.
Нам стало неловко и совестно, что он угадал нашу мысль, и мы не знали что сказать. Федор Михайлович скоро ушел от нас после этого и потом рассказывал, что в эту ночь с ним действительно был жестокий припадок”.
Сам Федор Михайлович связывает свои припадки с божественным даром. А как он восхищенно описывает свое состояние экстаза!.. С одной стороны, эпилепсия ничего в себе хорошего не несет, а с другой – эта «сладкая нега» и помогала Достоевскому творить великолепные произведения. Он не мог это контролировать, но знал, когда это придет.
Однако, такая аура близости к Богу свойственна большинству, страдающему эпилепсией. Так могло ли именно его безумие развить в нем гениальность?..
Сегалов пишет:
«Кроме того, это произведение («Бесы») полно злых нападок и обнаруживает совершенно нетерпимое отношение к созданным им героям, которое в такой степени противоречит христианским взглядам автора, что может быть объяснено только влиянием болезни. Этот страстный, раздраженный тон находится в полном противоречии с основным настроением тех произведений Достоевского, в которых его гений достигает недосягаемостью высоты в его глубоком понимании человеческой души (“Записки из мертвого дома”) и спокойно объективном созерцании (“Братья Карамазовы”)».
А почему же тогда Достоевский воспринимал свои припадки с восхищением, в основном благодаря тому, что это как бы приближало его к богу?..
Ещё некоторые черты характера Достоевского можно найти в «Игроке» и в «Подростке». Как известно, Достоевский увлекался рулеткой, и, бывало, проигрывался довольно основательно. Он сам называет свою натуру подлой и страстной, и говорит о том, что всю жизнь, везде и всегда переходит он черту.
Вообще, людям неуравновешенным свойственно пристрастие к алкоголю, однако, Достоевский в этом плане был чрезвычайно умерен. Пожалуй, к чему он имел небольшое пристрастие, так это сладости, но и тут он себя ограничивал. Из других источников известно, что Федор Михайлович поглощал большое количество очень крепкого чаю и кофе, к тому же, являлся заядлым курильщиком. Этим всем он занимался в особенности за работой, что, по-моему, является альтернативой спиртному.
Алогичный Сегалов пишет о том, что в рассказе «Хозяйка», написанном в 1847, Достоевский не раскрыл своего таланта. А вот после 1860 – «художник» обрел свою стезю. То есть, как раз после появления в жизни Достоевского «святой болезни». Не понятно, зачем Сегалов говорит о том, что болезнь никак не связанна с гениальностью Достоевского и тут же сам это опровергает. А в действительности, думаю, эпилепсия лишь «дала толчок», так как и до начала припадков, романы Достоевского имели исключительный успех.
Сегалов видит в творчестве Федора Михайловича пять типов эпилептиков: первым является как раз старик Мурьин, из рассказа «Хозяйка» (1847). Второй тип – это Нелли, в романе «Униженные и оскорбленные» (1861). Третий – князь Мышкин из «Идиота» (1868). Кириллов, лицо из романа «Бесы» (1871-1872) – четвертый тип эпилептика.
Пятый – это Смердяков из «Братьев Карамазовых» (1879-1880).
По этой хронологической цепочке можно проследить вариации болезни самого Достоевского.
Хочется сказать о герое «Бесов», о Кириллове: во внешности Кириллова нет ничего необычного, но, порой, поражает его речь… Он говорит отдельными словами или отрывочными предложениями, и заметно сразу, что мышление его затруднено. Идеи связываются у него в высшей степени причудливо. Я не стану здесь излагать содержание его мировоззрения, это слишком далеко завело бы. Только отмечу, что его взгляды проникнуты религиозно-мистическим настроением и имеют корни в его иллюзиях и галлюцинациях. У Кириллова не бывает припадков, но часто наступают их психические эквиваленты. Свои переживания в эти моменты он изображает следующим образом:
«Есть секунды, их всего за раз приходит пять или шесть и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном мире не может перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: “Да, это правда, это хорошо”. Это... это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то, что любите, о, - тут вы в любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд - то душа не выдержит и должна исчезнуть, в эти пять секунд я проживаю жизнь, и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоят. Чтобы выдержать десять секунд, надо перемениться физически. Я думаю, человек должен перестать родить... К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута?»
С каким всё-таки восторгом Федор Михайлович описывает свою болезнь! Такими эмоциями он просто вызывает буквально зависть, хочется тоже побыть немного сумасшедшим… Он говорит о том, что в период припадка всё гармонично, идеально, совершенно, «цель достигнута». Кириллов в своем монологе называет это чувство радостью, однако ж, это больше похоже на счастье. Именно понятие «счастье» употребляет Достоевский в, так сказать, «официальном» описании своих припадков.
Так вот, вернусь к мысли о том, помогла ли эпилепсия развитию дара Достоевского: почему же Достоевский начал писать об эпилептиках ещё до своих припадков?.. Видимо, чувствовал. Да и болезнь ведь развивается постепенно… Его самые великие произведения всё же написаны после случая припадка эпилепсии.
Собственно, с «Хозяйки» всё и началось: там появился первый безумный образ, взятый Достоевским. Именно рассказы этого периода времени, начиная с 1847 года, не были поняты критикой. А ведь в этих его произведениях и начинает зарождаться усиливающийся психологизм, расширяется проблематика творчества писателя.
Кстати, по утверждениям доктора Яновского, примерно в это время, у Достоевского появляются первые симптомы эпилепсии. (То есть, достоверно я не могу утверждать ни о шестидесятых, ни о сороковых).
Достоевский – один из самых загадочных, философских и интересных писателей России, да, пожалуй, и мира. До сих пор проблематика Достоевского остается неизведанной тайной. Вот что значит – гений! На протяжении стольких лет произведения Федора Михайловича не теряют своей актуальности и необходимости.
гений безумец бессознательность искусство
Николай Васильевич Гоголь (1809 - 1852)
Николай Васильевич Гоголь всю жизнь страдал маниакально-депрессивным психозом. С этим, пожалуй, не спорит ни один литературовед, филолог или медик. Жизнь великого писателя всегда была окутана тайной. Гоголь считал, что его цель – изменить русское общество, которое стало терять свою духовность. Он следовал этой миссии.
Николай Васильевич, как гениальный человек, был слабым в физическом плане. Он страдал тафефобией – боязнью быть погребенным заживо, поскольку после перенесенного в 1839 году малярийного энцефалита, он был подвержен обморокам, с последующим продолжительным сном. Благодаря чему и получил распространенье слух о том, что Гоголя похоронили, когда он находился в летаргическом сне.
Доцент Пермской медицинской академии М. И. Давидов, проанализировал 439 документов, изучая болезнь Гоголя. Он говорит о том, что Гоголь ни разу не осматривался психиатром. Врачи же о его психическом заболевании и не догадывались, хотя друзья и знакомые подозревали. У писателя были периоды необычайно веселого настроения, так называемые гипомании. Они сменялись приступами жесткой тоски и апатии - депрессии. Психическое заболевание протекало, маскируясь под различные телесные болезни. Больного осматривали лучшие медики, но они выдавали какие-то мифические диагнозы: «спастический колит», «катар кишок», «поражение нервов желудочной области», «нервическая болезнь» и так далее. Естественно, их лечение не давало эффекта.
Гоголь был православным человеком, крайне верующим. Но Россия николаевского времени, при всем очевидном стремлении укрепить свое христианское самосознание, была далека от духовной свободы и проницательности собственных средних веков, когда значительная и даже большая часть народа почитала все проявления христианского подвига. Приступив к открытой духовной проповеди, Гоголь пожал в конце 1840-х годов непонимание, брань, насмешки и слухи о своем «сумасшествии».
Сам он в 1847 году засвидетельствовал: «Почти в глаза автору стали говорить, что он сошел с ума, и прописывали ему рецепты от умственного расстройства» («Авторская исповедь»).
Смирнова писала к В.А. Жуковскому о Гоголе: «В Москве его сочли совсем за сумасшедшего и объявили это во всеуслышание, разумеется, его друзья». С.П. Шевырев еще 29 октября 1846 г. предупреждал писателя: «Говорят иные, что ты с ума сошел. Меня встречали даже добрые знакомые твои такими вопросами . Боятся, что ты хочешь изменить искусству, что ты забываешь его, что ты приносишь его в жертву какому-то мистическому направлению».
И.С. Тургенев, посетивший вместе с М.С. Щепкиным Гоголя в октябре 1851 г., вспоминал, что они «ехали к нему, как к необыкновенному, гениальному человеку, у которого что-то тронулось в голове ... вся Москва была о нем такого мнения».
Мученическая, по сути, кончина Гоголя явилась закономерным венцом его искреннего и безоглядного исповедания веры в обществе, которое уже отворачивалось от Христа. Уверенность в «безумии», «болезни» писателя устойчиво держалась и всячески подогревалась «общественным мнением». Народ был прав, Гоголь был безумен, но не по вере своей. Вера – это, наверное, единственное, что оставалось Гоголю, ибо ему надоело это дикое и сжигающее его изнутри состояние… Состояние, когда приступ радости проходил, и наступало опустошение.
Люди относились к Гоголю как к получеловеку, лишенному достоинства и права свободного выбора. Тургенев в 1851 г, видел в Гоголе нечто среднего рода: «Какое ты умное, и странное, и больное существо!» – невольно думалось, глядя на него». «...Силы мои слабеют ежеминутно, но не дух. Никогда – еще телесные недуги не были так изнурительны. Часто бывает так тяжело, так тяжело, такая страшная усталость чувствуется во всем составе тела, что рад бываешь, как Бог знает чему, когда, наконец, оканчивается день и доберешься до постели. Часто, в душевном бессилии, восклицаешь: «Боже! где же, наконец, берег всего?» Но потом, когда оглянешься на самого себя, и посмотришь глубже себе внутрь – ничего уже не издает душа, кроме одних слез и благодарения. «О, как нужны нам недуги! Из множества польз, которых я уже извлек из них, укажу вам только на одну: ныне каков я ни есть, но я все же стал лучше, нежели был прежде; не будь этих недугов, я бы задумал, что стал уже таким, каким следует мне быть », – писал Гоголь в 1846 году в статье «Значение болезней».
Были моменты, когда многолетняя болезнь Гоголя мгновенно исчезала. Тогда он вновь чувствовал себя здоровым и по-юношески свежим. Писатель не раз отмечал эту странность своей болезни.
В состоянии мании у великого писателя было много энергии, сил, творческих идей, которые он воплощал в своих ярких произведениях.
Гоголь придавал большое значение болезням как таковым. После приступов страха и отчаяния, - «В мои свежие минуты, которые дает мне милость небесная и среди самых страданий, иногда приходят ко мне мысли, несравненно лучшие прежних, и я вижу сам, что теперь все, что ни выйдет из-под пера моего, будет значительнее прежнего. Не будь тяжких болезненных страданий, куда бы я теперь не занесся! каким бы значительным человеком вообразил себя! Но, слыша ежеминутно, что жизнь моя на волоске, что недуг может остановить вдруг тот труд мой, на котором основана вся моя значительность, и та польза, которую так желает принести душа моя, останется в одном бессильном желании, а не в исполнении, и не дам я никаких процентов на данные мне Богом таланты, и буду осужден, как последний из преступников, – слыша все это, смиряюсь я всякую минуту и не нахожу слов, как благодарить небесного Промыслителя за мою болезнь. Принимайте же и вы покорно всякий недуг, веря вперед, что он нужен. Молитесь Богу только о том, чтобы открылось перед вами его чудное значение и вся глубина его высокого смысла».
Как появился писатель Гоголь? В 1848 г. в письме к В.А.Жуковскому он пишет о себе: «Никогда, например, я не думал, что мне придется быть сатирическим писателем и смешить моих читателей. Правда, что, еще бывши в школе, чувствовал я временами расположение к веселости и надоедал товарищам неуместными шутками. Но это были временные припадки; вообще же я был характера скорей меланхолического и склонного к размышлению. Впоследствии присоединилась к этому болезнь и хандра. И эти-то самые болезнь и хандра были причиной той веселости, которая явилась в моих первых произведениях. Чтобы развлекать самого себя, я выдумывал без дальнейшей цели и плана героев, становил их в смешные положения – вот происхождение моих повестей! Страсть наблюдать за человеком, питаемая мною еще сызмала, придала им некоторую естественность».
«Мой смех вначале был добродушен, я совсем не думал осмеивать что-либо с какой-нибудь целью, но потом я наконец задумался: “Если сила смеха так велика, что её боятся, стало-быть, ее не следует тратить по-пустому”. Я решился собрать все дурное, какое только я знал, и за одним разом над ним посмеяться – вот происхождение “Ревизора”!»
В 1844 г. в «Четырёх письмах к разным лицам по поводу "Мертвых душ"» Гоголь писал: «Мое главное достоинство не развилось бы во мне в такой силе, если бы с ним не соединилось мое собственное душевное обстоятельство и моя собственная душевная история. Никто из читателей моих не знал того, что, смеясь над моими героями, он смеялся надо мною».
«Не думай, однако же, после этой исповеди, чтобы я сам был такой же урод, каковы мои герои», – писал Гоголь в «Четырех письмах к разным лицам по поводу "Мертвых душ"». – Нет, я не похож на них. Я люблю добро, я ищу его и сгораю им; но я не люблю моих мерзостей и не держу их руку, как мои герои; я не люблю тех низостей моих, которые отдаляют меня от добра. Я воюю с ними, и буду воевать, и изгоню их, и мне в этом поможет Бог».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
