240-1747 (718839), страница 3
Текст из файла (страница 3)
А Овидий в первом веке до нашей эры испытывал нежность к рабыне,которая касалась тела его любимой. И в этой нежности таилось обещание чего - то большего, чем любовь к одному человеку.
Читая старых поэтов, мы склонны порой думать, что они не рассказывали о живом чувстве,а отдавали дань поэтической моде или условности. В век Овидия была «мода» на нежность,а в эпоху трубадуров были модными «культ возлюбленной» и «любовь издалека». Но, объясняя то, что нам чуждо или странно, условностью, модой, мы не заслуженно унижаем себя,собственное сердце, ибо, углубившись в его память,найдем ряд живых,насущно важных нам объяснений.
Не исключено, что кому то в будущее века, покажется утрированным,странным культ детей и детства в наше время, особая нежность к ним, и, читая нас, он сочтет это условностью или модой. Конечно, обратившись к истории, будущий маловер уяснит, что чувство обусловил ряд великих событий, но по - настоящему его не поймет, пока сердце не ощутит от тысяч маленьких башмачков в закромах Освенцима и боль от белой молнии, повиснувшей над Хиросимой. И тогда покажутся кощунственными объяснения модой и литературными условностями.
Овидий жил в век внешне театрально - помпезный, но по сути жестокий и безнравственный, век стареющего императора - мецената Августа. Поэты сочиняли в честь цезаря возвышенные оды; в цирке на потеху римлянам умирали рабы. А рабы восставали и мысли все возвышенней. Они уже выдвинули из безликой и темной ранее массы философов, которые учили человеческому достоинству, духовным и этическим добродетелям. Но в высшем обществе Рима жестокость, сентиментальность, ханжество играли в высокое и обращали подлинно высокое в игру. Любовь к параду и парад любви делали само существование чистого, искреннего человеческого чувства социально острым и социально опасным. Подлинное, живое делало особенно явственным фальшивое и мертвое. Настоящие поэты, борясь за целостность человеческого сердца, делали его «политически ненадежным». Истинное чувство нелегко совмещать с игрой в любовь - даже к императору, как нелегко, полюбив истину, заставить себя полюбить ложь.
А утратив истину, утрачиваешь любовь. Обманутое сердце не любит.
А трубадуры! Культ женщины и «любовь издалека», которым посвящены их песни, действительно кажутся на расстоянии веков несколько надуманными, условными. Увидел один раз, а потом ряд долгих лет любил, не видя, воспевал ее идеальную сущность; или не видел ни разу,а полюбил по описаниям путешественников и к ней поехал поплыл и умер в ее объятьях.
Чтобы это постигнуть, надо, наверное, в первую очередь понять: не умом, а сердцем - огромность расстояний в том мире. Сегодня это не проблема. «Любовь издалека» была ответом человеческого сердца на неохватность и неопределенность времени - пространства, может быть даже дерзким вызовом ему.
Конечно, и «мода», и литература, и тоска рыцаря, оторванного надолго от дамы, усиливали этот культ - но не это существенно. Важен новый великий опыт человеческого сердца - опыт восхищения, поклонения, верности. И опыт этот остался в сердце навсегда. Он может выражаться сегодня в новых формах - более будничных и лаконичных. Но он не может быть утрачен, это то вошло навечно в ткань души.
«Я вас любил безмолвно, безнадежно...» (А. Пушкин) «Я слезы лил, но ты не снизошла...» (А. Блок) «Полухлебом плоти накорми...»(О. Мандельштам).
А рыцарь и любил безмолвно, безнадежно, и слезы лил из - за тех,кто не снисходил к его тоске, и если и мечтал о чувственной любви, то не более, чем о «полухлебе».
«...Чтобы твою младую руку, безумец, лишний раз пожать» (М. Лермонтов) «Хотел бы в единое слово я слить мою грусть и печаль...» (Г. Гейне). «...Я не хочу тебя будить и беспокоить» (В. Маяковский)
И родственно чувство рыцаря.
«О, как на склоне наших лет нежней мы любим и суеверней» (Ф. Тютчев). «Обезуметь от нежности и доверчивости...»(Э. Верхарн). «Ты- благо гибельного шага» ( Б. Пастернак).
А это новое, то совершенно новое, чем человеческое сердце постоянно обогащает мир....
Новая человечность и новая боль.
Теперь я хочу затронуть уже ставшую в нашем веке банальной, тему о странностях и парадоксах любви, ибо именно в них опыт человеческого сердца высветляется неожиданно резко, и то, что казалось умершим и забытым,улыбается нам весело, или печально, или иронично. Само выражение «странности любви»,необычно быстро застывшее в тривиальное клише, у старых писателей почти не встречается,оно обрело широкое хождение для обозначения любых отклонений от нормы относительно недавно. Тут, как во всем мире, или точнее, как во всех мирах, понимание явления как странного зависит от того, в чем полагать норму. Странно ли, что Пенелопа 20 лет ждала Одиссея? Что Петрарка, видевший Лауру издали несколько раз в жизни, после ее кончины помышлял лишь о том, чтобы умереть ? Что нестарый, рассудительный Уольполь оплакивал сумасбродно любившую его 84 - летнюю мадам дю Дэффан.
Странно ли, что жены декабристов пошли за ними в Сибирь, пожертвовав богатством,будущностью даже детьми? Или, может быть, было бы странно, если бы Пенелопа,любя Одиссея, не ждала его 20 лет в тот век, когда путешествовали долго и часто возвращались, как бы из небытия? И Петрарка быстро забыл Лауру?
Понимание странного и не странного вырабатывает эпоха, господствующее в ней мировоззрение и нравы. Но, это не освобождает человека ни от личного понимания, ни от выбора решения. В эпоху Гомера были женщины,которые не ожидали мужей - путешественников, уступая настойчивости новых женихов, и увы, не все жены декабристов поехали за ними. Некрасову они казались странными, а Николаю 1 странными казались Волконская и Трубецкая...
Конечно, чем норма непреклоннее и уже, тем больше странностей, поэтому и не стоит именовать парадоксом любое отклонение от того,что кажется сегодня нормальным,и в то же время не стоит отказывать любви в парадоксах и странностях, на том основании, что нормально любое искреннее выражение искреннего чувства. Богатство человеческого сердца, разнообразие человеческих отношений,трагическая мощь жизни при самом широком и «гибком» отношении к норме не могут порой не удивлять, а то и потрясать нас. Никто не назовет нормальным судьбу Ромео и Джульетты! Я, конечно, сейчас назвала имена недосягаемо высокие и ослепительно яркие, по отношению к которым кощунственно неуместны все рассуждения о странностях и парадоксах любви, но и сойдя с этих вершин, будем осторожны в наших определениях, в наших суждениях о том, что нормально и что странно.
А пожалуй постараемся вовсе избежать, если удастся, выражения, ставшего расхожим, и поговорим не о странностях и парадоксах, а о тех или иных историях, в которых неожиданно выявился тот или иной тысячелетний опыт человеческого сердца.
Известному английскому философу Джону Стюарту Миллю было 25 лет, когда он познакомился с женщиной, о которой потом говорил:
«В сопоставлении с ее душой все высшее в поэзии, философии и искусстве кажется тривиальным. » Она была женой товарища его детских лет мистера Тейлора, с которым он почему- то до этого долго не виделся. Полюбив ее, он в течении 20 лет пока был жив Тейлор, поддерживал с ней возвышенно - интеллектуальные отношения: делился любыми мыслями, читал черновики сочинений, выслушивал ее суждения. Он посвятил ее большой труд «Политическая экономия». ОН видел ее 2 раза в неделю, и ему не нужна была больше ни одна женщина в мире. Общение с ней было для него источником постоянной радости и новых сил.
Позднее, оставшись один, он писал о ней в «Автобиографии»:
«По темпераменту и умственному складу она в молодости несколько напоминала мне Шелли; но Шелли был ребенком перед ней, когда она достигала полной умственной зрелости. В высших сферах умозрения так же, как в мельчайших деталях повседневной жизни, она всегда умела схватывать самую суть явления...!»
он был убежден, что она стала бы одним из вождей человечества, если бы женщинам был открыт доступ к общественной жизни. Он любил ее настолько, что никогда не боялся показаться чересчур восторженным или смешным.
Когда Тейлор умер, она стала женой Милля; они жали замкнуто и уединенно; им никто не был нужен; она умерла через 7 лет в Авиньоне, куда он поехал ради нее по совету врачей. «Отныне, - писал Милль в Англию,- жизнь моя подточена в самом корне ». Он умер через несколько лет в том же Авиньоне, городе в котором Петрарка увидел Лауру.
Старого философа похоронили рядом с его женой.
Французский философ Огюст Конт в 44 года разошелся с женой, которая то и дело обманывала его доверие, и решил в уединение полностью посвятить себя сосредоточенным умственным занятиям. Но именно тогда он, уже немолодой,полюбил первый раз в жизни. То была любовь - поклонение, любовь - культ. Она его не любила. Они переписывались; за год (потом она умерла) он написал ей 96 писем и тоже около 100 получил от нее. Это было в трезвом 19 веке, пожалуй, последний роман в письмах в истории «европейской любви» - самый патетический, самый несчастливый.
Он хотел, чтобы она стала его женой, она отказывалась, колебалась, соглашалась, раскаивалась, отстраняла его и страдала сама от одиночества. Она заболела чахоткой и умерла на руках у Конта. Ежегодно потом он писал «Исповеди» - письма, обращенные к ней,вечно живой. Он перечитывал ее письма - по одному, именно в то число, когда они были написаны. Он стоял молитвенно на коленях перед креслом, на котором она сидела...
Ни Милль, Ни Конт лирикой трубадуров не увлекались,но опыт сердца, воплощенный в песнях трубадуров жил в сердцах философов.
Хотя я еще выше высказывалась за осторожность в определении странного и нестранного в любви, подлинно странное в ней,а если говорить шире: в человеке - существует бесспорно.
В философии Милль развивал теорию утилитаризма; Конт обосновал «положительную философию» - позитивизм; но до чего же не в ладу с головой были их сердца.
Существуют и истории настолько странные, что кажутся неправдоподобными. Одна из них рассказывает об одном весьма известном вначале18 века немецком поэте Генрихе Штиглице и его жене - Шарлотте. Бескорыстием и самоотверженностью Шарлотта напоминает А.Н. Сологуб-Чеботаревскую. Время от времени Шарлотта делает мужу - писателю подарки: в его отсутствие оставляет на его столе те сцены и страницы,которые ему не удавались. Она избаловала и в то же время восхищала его настолько,что, путешествуя с ней,он записывал каждое ее слово. Она любила его и была, как все любящие,склонна не судить любимого, а жалеть, и видела не падающий талант избалованного, капризного и душевно мельчающего человека, а усталость, несчастное затухающее сердце, силы, которого подорваны, но могут воскреснуть. Она видела в нем гения, который заснул и должен быть разбужен.
Но ни путешествия, ни музыка, ни даже ее любовь не могли ничего поделать с его мрачной расслабленностью. И тогда, чтобы разбудить его гений, она совершает- обдуманно и трезво - безумный шаг: полагая, что лишь огромное потрясение может вызвать в нем подъем, кончает с собой, закалывается кинжалом.
Возвратясь вечером с концерта, он застает ее мертвой.
Через несколько лет по улицам Венеции - от кафе к кафе - шел одряхлевший опустившийся человек в поношенном сюртуке, нескладно мотавшийся на нем, с запущенной седой бородкой. Позируя, рисуясь, рассказывал он об этой нашумевшей в Европе истории.
Он не стал великим. Была великой ее любовь!? Ясно одно - это любовь. не надо идеализировать трагические, или трагикомические, или чисто комические чудачества любви, но не надо забывать, что от чудачеств обычных они отличаются тем, что за них уплачено самой дорогой бесценной валютой: сердцем, жизнью.
Умный мужчина, раболепно угождающий всю жизнь пустой, бездушной женщине, может вызвать улыбку, но эта улыбка должна быть сочувственной, если мы не хотим быть еще менее мудрыми, чем он. И по неизведанным законам человеческого сердца,не ощутив хотя бы ироничного сочувствия к нему,мы не пожалеем от всей души и Отелло. И сами не испытываем восхищения женщиной, даже тогда, когда она больше чем достойна восхищения.
Дело в том,что человеческое сердце, при всей сосредоточенности на избранном существе, обычно любит нечто большее, чем одного человека.
В одном человеке он любит все, чему с детских лет радовалось в мире: первое посещение театра, первую встречу с морем; оно любит первые опыты жизни и все последующие, углублявшие веру в жизнь: первую любовь, путешествия, тома мудрецов, осенние леса и работу, работу, делающие мир человечнее, чище.
Этот талант любящего сердца в одном чувстве к одному человеку сосредоточивать чувства, которые испытывало оно ко всему, что дорого в мире, обнаруживается с особой силой а последней любви.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
