1199-1 (713889), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Подобного рода представления о формальном признаке преступления нельзя считать не только единственно существующими, но и достаточно обоснованными и, разумеется, вовсе не потому, что уголовному праву вообще не свойственен запрет как метод регулирования общественных отношений. Можно привести немало примеров, где так или иначе он использован (положения о недопустимости применения уголовного закона по аналогии, объективного вменения, назначения смертной казни определенной категории лиц и т. д.). Но здесь имеются в виду другие случаи: запреты на совершение тех деяний (убийств, хищений, уклонений от налогов и т. д.), которые наказываются в уголовном порядке. Всем и всегда было ясно, почему такого рода запреты непременно должны существовать, однако не столь очевидным оказалось то, что составляет их суть, где именно они формулируются или должны формулироваться, каково их значение для понятия преступления.
Если исходить из того, что именно уголовное право устанавливает запрет на совершение общественно опасных деяний (в чем сходятся все российские ученые), то прежде всего возникает вопрос: что такое уголовно-правовое регулирование вообще? В отечественной литературе на этот счет уже давно нет единства мнений. Одну группу авторов объединяет то, что с их точки зрения уголовно-правовое регулирование начинается не в тот момент, когда лицо привлекается к уголовной ответственности за совершенное деяние, а когда был установлен уголовно-правовой запрет на совершение такого деяния, иначе говоря, с момента принятия соответствующей уголовно-правовой нормы. Обосновывая такую позицию, М. И. Ковалев пишет: "Применение правовых норм есть лишь одна из форм жизни права... Но, кроме того, у права есть и более сложная и более скрытая форма воздействия на общественную жизнь, которая заключается в организующей, воспитательной и мобилизующей роли, присущей праву самим фактом его существования. И уже он порождает определенные правоотношения государства с гражданами и граждан между собой". Подчеркивая, что уже самим фактом издания уголовно-правовой нормы создаются определенные правоотношения, автор отмечает: "Норма уголовного права обращена к конкретному гражданину не только санкцией, но и диспозицией, т. е. она угрожает и предписывает, говоря гражданину, как надо и как не надо себя вести в определенной ситуации. Тем самым она всем гражданам или определенной категории их вменяет в обязанность конкретное поведение или, наоборот, запрещает такое при каких-то условиях под угрозой уголовного наказания'4. Аналогичным образом рассуждают и другие сторонники данной точки зрения, в частности В. С. Прохоров: "Каждый уголовно-правовой запрет очерчивает рамки поведения людей: это можно делать, а то — нельзя. Деятельность людей, проходя сквозь гребень уголовно-правовых запретов и велений, упорядочивается. Разве это не регулирование общественных отношений?"2. "Нет" — отвечает другая группа авторов, считая, что в данном случае нужно говорить не о правовом регулировании, а о правовом воздействии на общественные отношения: "... сам факт существования запретительных норм уголовного права, карающих за совершение общественно опасного деяния, воздействует на отдельных лиц, склонных к совершению преступлений, и удерживает их от совершения преступных действий. Однако здесь нет еще правоотношения и поэтому не может быть также уголовно-правового регулирования.
Хотя такого рода дискуссия возникла при рассмотрении вопросов, связанных с выяснением функций уголовного права и так называемых уголовно-правовых отношений, ее первопричины тем не менее лежат (как часто полагают) не в отличии правового регулирования от правового воздействия, а в том, в какой момент возникает запрет на совершение общественно опасных деяний, где он формулируется. Если это функция уголовного права, то, вне всякого сомнения, появление такого запрета означает возложение обязанности не совершать общественно опасных деяний, которую (обязанность) следует рассматривать регулированием поведения людей. Более того, разделяя концепцию запрещенности деяния уголовным законом, нельзя, не вступая в противоречие с требованиями элементарной логики, ставить под сомнение понимание преступления как предмета (или составную часть предмета) уголовно-правового регулирования, на чем, кстати, настаивают некоторые ученые.
Другое дело, следует ли считать обоснованным сам тезис о запрещенности общественно опасных деяний уголовным законом. При решении этого вопроса также нужно быть последовательным. Исходной в данном случае должна быть мысль о существовании в обществе не только уголовного права, но и иных социальных регуляторов: правовых норм (Конституции, гражданского права, административного права и т. п.), норм этики, морали и нравственности, религиозных норм и т. д. Несомненно, в отличие от статей Особенной части УК, где речь идет об отклоняющемся поведении, многие социальные нормы чаще всего описывают должный, желаемый, одобряемый вариант поведения людей, некий его стандарт, образец. Выполняя такую функцию, они, однако, так или иначе, прямо или косвенно, очерчивают круг отклоняющегося, неодобряемого, порицаемого поведения. Существенно еще и то, что всякая социальная норма не просто информирует о добре или зле, хорошем или плохом, желаемом или не желаемом, но и содержит определенные предписания: разрешающие или запрещающие, управомочивающие или обязывающие.
Можно ли игнорировать это обстоятельство, говоря об уголовно-правовой запрещенности общественно опасного деяния? Конечно, нет, и не только потому, что уголовный закон не может устанавливать уголовную ответственность за то, что с точки зрения других социальных регуляторов не должно считаться неправильным, запрещенным, но и потому, что возникает вопрос: для чего нужно при установлении уголовной ответственности запрещать деяния, которые уже были и без того запрещены? По каким соображениям оказывается необходимым или по крайней мере оправданным доказывать наличие уголовно-правового запрета, к примеру, в статье, предусматривающей ответственность за уклонение от уплаты налогов? Существует налоговое законодательство, Конституция РФ, где прямо говорится: "Каждый обязан платить законно установленные налоги и сборы" (ст. 57) и, стало быть, еще до и вне зависимости от принятия данной статьи УК налогоплательщики были обязаны платить установленные налоги и сборы.
В конечном счете не столь уж принципиально, о нарушении чего будет идти речь — самого закона или устанавливаемого им требования, нормы права или предусмотренного ею правила поведения, правового запрета или возникающей в связи с ним обязанности — в любом случае нарушение подразумевает деяние, противоречащее требованиям, правилам поведения, возложенным обязанностям. Но если это так, то возникает вопрос: с чем не согласуется, чему не соответствует деяние, признаваемое преступлением? Здравый смысл подсказывает, что, посягая, например, на жизнь другого человека, виновный совершает действия, нарушающие права потерпевшего, все писаные (в том числе и Конституцию РФ) и неписаные нормы права, морали, религии и т. д. Понимая в широком смысле закон (как необходимость), норму (как нормальное), запрет (как не допускаемое обществом), а не только в правовом плане, убийство можно и нужно рассматривать в качестве явления противозаконного (противоречащего законам природы, естеству человеческого общения), противоправного (противоречащего правилам совместного общежития), запрещенного (выходящего за рамки допускаемого). В этом случае факт нарушения правовых норм настолько очевиден, что не требуется специального выяснения и вменения их виновному. В других случаях (скажем, при нарушении правил безопасности движения) правопри-менительные органы должны установить, что именно было нарушено.виновным, где оно конкретно предусмотрено. Стало быть, применительно к трактовке понимания противоправности, противозаконности, запрещенности в широком смысле все более или менее ясно.
Иная ситуация в отношении характеристики преступления как деяния уголовно противозаконного, запрещенного УК, ибо применение статьи уголовного закона становится возможным лишь при условии тождества содеянного ее содержанию. Иначе говоря, вопреки тому, что мыслится под термином "нарушение", наказуемое деяние должно считаться преступным не тогда, когда оно противоречит содержанию уголовного закона, а, наоборот, если оно находится в точном соответствии с ним. Это, в сущности, и имел в виду Н. С. Таганцев, который рассматривал выражение "нарушение уголовного закона" как "очевидное недоразумение" и, ссылаясь на К. Биндинга, писал: "Всякий уголовный закон содержит в себе описание преступного деяния (диспо-зитивная часть) и назначенное за него наказание (санкция); но описание логически не может быть нарушено; напротив того, для применения закона уголовного безусловно необходимо, чтобы учиненное было юридически тождественным с диспозицией закона, с его определением; неисполнение же или, вернее, неприменение санкции возможно, конечно, только со стороны органов судебной власти, а не со стороны правонарушителя". Полагая, что "закон, который нарушается, логически в идее и даже фактически по времени (обыкновенно, хотя и не всегда) должен предшествовать закону, по коему наказывается правонарушитель", он пришел к однозначному выводу о том, "что веления права, те приказы и запреты, неисполнение которых описывается в диспозитив-ной части законов уголовных, могут быть двух порядков: или это будут веления правопроизводящей воли, облеченные в форму закона, или на законе основанного постановления или распоряжения — писаное право, или это будут веления, не облеченные в закон или законное постановление, — право неписаное, кое бытие мы распознаем или из описаний его нарушений в законах уголовных, или посредством анализа условий и признаков различных юридических институтов публичного или даже частного права, или даже путем обобщения фактов общественной жизни.
Сходные суждения на этот счет не раз высказывались и в советской юридической литературе. Так, настаивая на охранительном характере уголовно-правовых норм, В. Г. Смирнов писал: "Напрашивается сравнение нормы уголовного законодательства с часовым, стоящим на посту у склада... который не регулирует отношений собственности, но охраняет их..."1. Я. М. Брайнин считал, что норма, охраняемая уголовным законом, либо предполагается сформулированной в другом нормативном акте (в частности, трудовом законодательстве), либо существующей в виде неписаной нормы (особенно если речь идет о посягательствах на личность)2. Но не все авторы сочли такую позицию заслуживающей поддержки. Причины тому, несомненно, связаны с неприятием советскими учеными так называемой нормативистской теории Биндинга, который, исходя из того, что преступление должно соответствовать уголовному закону, а не нарушать его, попытался объяснить тезис об отсутствии в нем правовых норм (правил поведения). Выступая против этого тезиса, в нашей литературе нередко стали обосновывать его ошибочность по существу тем, что и в уголовном законе содержатся требования и правила, которые виновный нарушает: "Уго-ловно-правовая норма, как и всякая другая норма советского права, — утверждал, например, Н. Д. Дурманов, — предписывает правомерное поведение"3. Как результат появились суждения о специфичности уголовной противоправности, выражающейся в конечном счете в том, что для деяния необходимо не противоречие, а соответствие его уголовно-право-вой норме4. Другие, констатировав, что "преступление и нарушает уголовно-правовую норму, и служит условием ее применения", стали видеть в этом один из парадоксов уголовного права5.
В настоящей работе вряд ли есть необходимость доказывать факт существования в уголовном законе правовых норм. Но в плане рассмотрения формального признака понятия преступления нельзя не подчеркнуть: существование этих норм, их самостоятельность ни в коей мере не связаны с тем, что именно уголовный закон берет на себя функцию признания деяния запрещенным или незапрещенным. Играя роль юридического факта, преступление вызывает к жизни уго-ловно-правовое отношение, регулируя которое, уголовное право наделяет его участников определенными правами и обязанностями. Уголовно-правовая норма предполагает, в частности, требование своего применения лишь в случаях, когда содеянное охватывается ее содержанием, назначение по общему правилу лишь такого наказания, которое предусмотрено законом, и т. д. Эти правила поведения обращены в основном к правоприменителю, но разве они не являются нормативными? Стало быть, появление уголовно-правовой нормы — это возложение обязанности на правопримените-ля, он должен уважать и чтить предписания закона, привлекая к ответственности виновного. Если уж говорить об уголовной противоправности, запрещенности, то она может быть в действиях не того, кто привлекается, а того, кто привлекает к уголовной ответственности и должен при этом строго соблюдать все требования закона. При таком варианте решения вопроса нет никаких оснований для появления парадоксов, специфичности понимания противоправности.
С позиций сложившегося взгляда на понимание формального признака преступления немало трудностей возникает и при решении вопроса о том, в какой части уголовно-правовой нормы формулируется такой запрет на совершение общественно опасного деяния. Если допустить, что он действительно содержится в ней, то его место должно быть там, где описывается правило поведения, т. е. указывается на субъективные права и обязанности участников общественного отношения. В общей теории права такая часть нормы именуется диспозицией. Стало быть, следуя исходной посылке, нужно констатировать: установление уголовно-пра-вового запрета на совершение общественно опасного деяния требует наличия в нормах УК именно диспозиции, а не чего-либо иного. Поскольку в большинстве работ не оспаривается существование диспозиции в уголовно-правовой норме, предусматривающей ответственность за отдельное деяние, то, казалось бы, эти рассуждения никаких противоречий не вызывают. Но в действительности и здесь обнаруживается очередной парадокс.
В самом деле, можно ли вообще говорить о существовании такой правовой нормы, которая не содержит в себе условия своего применения, т. е. гипотезу? Ответ очевиден: нет, нельзя. Но если это так, то в любой норме, предусматривающей уголовную ответственность, непременно должна быть выделена эта часть. Руководствуясь здравым смыслом, учитывая конкретное содержание таких норм, следовало бы со всей определенностью констатировать, что описание признаков деяния в статьях Особенной и Общей частей УК РФ собственно и есть условия применения уголовно-правовой нормы, ее гипотеза. Неясным остается лишь одно: почему в юридической литературе многими авторами не воспринимается это, казалось бы, вполне логичное и простое решение вопроса. Почему вдруг вновь зашла речь о том, что "уголовное право представляет собой особую отрасль", "гипотеза в уголовно-правовых нормах носит общий характер", "в уголовном праве правильнее пользоваться привычной терминологией", "гипотеза подразумевается в уголовно-правовых нормах", "в уголовно-правовой норме происходит слияние гипотезы с диспозицией", "диспозиция выполняет одновременно роль гипотезы", "гипотеза говорит о наличии юридического факта, но описание его содержится в диспозиции" и т. п.? Надо полагать, что такая неясность может быть объяснена лишь одним: если установление признаков деяния, с наличием которых законодатель связывает возможность применять уголовно-правовые нормы, назвать своим именем — гипотезой, то для уголовно-правового запрета в ней просто не остается места. А поскольку это никоим образом не вписывается в теорию уголовно-правовой запрещенности преступного деяния, то, видимо, во имя спасения этой теории предполагаемое выдается за действительное, нелогичное за специфическое.
Перечисление различного рода "особенностей", порождаемых идеей уголовно-правовой запрещенности общественно опасных деяний, можно было бы продолжить. Однако, думается, изложенного достаточно для того, чтобы сделать вывод: определяя преступление, нужно исходить из иного понимания формального признака. Какого именно?
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
