3609-1 (709537), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Вследствие такого характера академии ее начальству и преподавателям приходилось помимо своих прямых обязанностей исполнять еще много поручений цензурно-обличительного и наставительного свойства. Так, в 1722 году ректору Гедеону Вишневскому поручено было рассмотреть "писанные уставом и скорописью подозрительные тетради и письма", взятые в лавках на Спасском мосту. Такого рода поручения повторялись довольно часто, ректору приходилось просматривать не только "подозрительные", но и прямо "волшебные тетради" и давать о них отзыв. На ректоре же лежала обязанность наставлять в православной вере и присоединять к церкви обращавшихся из иноверия, увещевать раскольников, отступников, богохульников и т. п. В 1743 году указом Св. синода предписано было ректору Порфирию и учителям академии написать для обращающихся "на каждую религию собственный чин, начав с срацин, идолопоклонников и прочих еретиков, восточной церкви противостоящих, с оглавлением или с изображением над каждым чином всякого еретического заблуждения в крепких доказательствах". В 1744 году новокрещеный из татар казанского уезда Адлагун Алашев отступил от веры христианской. Его поселили под надзор старцев в богоявленский монастырь и приказали ежедневно водить в заиконоспасский монастырь к ректору Порфирию, которому предписано: "трактовать отступнику о событии пророчеств с довольным объяснением", а если останется непреклонен, угрожать ему судом гражданским. В 1720 году объявился какой-то вологодский крестьянин, прекративший ходить в церковь и не принимавший увещеваний. Приказ церковных дел предписал ректору "держать его скована в монастырских трудех месяц и ежедневно увещевать".

К лицам, требовавшим увещевания, относили и таких, которые впадали в задумчивость и в расстройство сил душевных. В 1744 году к ректору Порфирию был прислан студент Академии наук Яков Несмеянов, впавший в "меланхолию". В бумаге предписано: "Определяя его к кому из учителей, велел разговаривать и увещевать и притом усматривать, не имеет ли он в законе Божии какого сумнения".

В разных необычных случаях, имеющих какую-либо связь с православной верой или даже не имеющих никакой связи, обращались к академии. В 1785 году архиепископу Платону было предписано смотреть книги, напечатанные в типографии Новикова и в других вольных типографиях. В комиссию по этому делу были назначены бывший проповедник в академии архимандрит Серапион и тогдашний проповедник игумен Моисей. Когда в Москве стали открываться частные училища, то надзор за ними поручен был академии. В январе 1786 года иностранка Ульяна Бракель вознамерилась открыть пансион для девиц. По предписанию архиепископа Платона, префект Афанасий должен был рассмотреть аттестаты содержательницы пансиона и учителей, наблюдать за исправлением ими должности и представить о том рапорты. В том же году такого же рода поручения даны Афанасию при открытии мужского пансиона Христофора Раппе и девичьего докторши Елисаветы Лукки ⁵.

Предметы преподавания в академии были обычные, т. е. языки, грамматика, риторика, поэзия, философия, богословие, церковное и гражданское право и некоторые другие, например, арифметика, география, история. Классов, как и в Киевской академии, в Московской было восемь, с теми же наименованиями. К академии присоединялась еще славяно-российская школа, составлявшая нечто вроде приготовительного класса. В нем учили азбуке, Часослову, Псалтири и письму. Существенным элементом преподавания были диспуты, заменявшие в старших классах экзамены. Большие диспуты происходили два раза в год: перед Рождеством Христовым и перед летними каникулами. Последние диспуты были торжественные и продолжались три дня в собрании многочисленных посетителей. Первый день назначался для богословского диспута, второй — для философского и третий — для других классов.

Преподавание в академии происходило в таком порядке: богословие преподавал ректор, философию, т. е. логику, физику, математику и политику, — префект. В обоих классах, богословском и философском, происходили частные и публичные диспуты. Богословы сочиняли проповеди и произносили их на память по субботам в своем классе в присутствии еще философов и риторов, а философы в своем классе произносили составленные ими латинские и русские речи в присутствии богословов и риторов. Учитель риторики объяснял всю риторику, задавал упражнения и учил сочинять большие речи и проповеди. Он же читал с учениками речи Цицерона, изъяснял римские древности и по субботам после полудня преподавал всеобщую историю на латинском языке по греческой хронологии. Учитель поэтики преподавал риторику и науку о составлении стихов латинских и русских, читал с учениками Овидия и Виргилия, показывал качество периодов, тропов и фигур. Два раза в неделю в определенные часы учитель пиитики читал сочинение Цицерона о природе богов, а по субботам утром преподавал географию с помощью карт и глобуса. Учитель синтаксимы изъяснял латинский синтаксис, переводил с учениками Корнелия Непота или краткие послания Цицерона, а по субботам преподавал начала арифметики. Учителя грамматики, инфимы и аналогии занимались обучением грамматике с разнообразными упражнениями, а не знающих по-латыни учили читать и писать. Сверх того ученики учили катехизис, славянскую грамматику, греческий и еврейский языки, французский и немецкий, и медицину. Курс был довольно широк, но с сильным преобладанием языков и философско-богословских предметов. Математика была поставлена слабо, естествоведения совсем не было. Вообще универсальный, энциклопедический характер обучения в академии никогда не был осуществлен на деле, и "все свободные науки" остались на бумаге, красивой фразой, а в действительную жизнь и деятельность не перешли. Правда, государство хотело использовать академию во всех видах и смыслах: в беседе с патриархом Адрианом Петр высказался об академии как о такой царской школе, из которой должны выходить люди "во всякия потребы — в церковную службу и в гражданскую, воинствовати, знати строение и докторское врачевское искусство" ⁶. Указом Петра 1725 года повелено было учить в академии "геометрии и тригонометрии, всякого звания людей, кто пожелает" ⁷. Но все такие заявления остались лишь благими пожеланиями не только из-за трудности устроить такую школу, но и из-за характера мировоззрения и общего состояния образования того времени.

Московская академия организовалась по типу киевской, а киевская — по типу иезуитских коллегий и вообще западных школ. Последние же в основе учебного курса имели семь свободных искусств, причем светские науки были подчинены богословию и находились к нему в служебном отношении. И на Западе в то время понятие общего образования еще далеко не оформилось и не определилось, собственно, его еще не было, а совершалось изучение различных наук и языков в видах их непосредственной пользы — толкового усвоения слова Божия и древней классической литературы. А эти два последних предмета признавались необходимыми для каждого просвещенного христианина. Наука сама по себе, и особенно светская, ценилась еще недостаточно, она не освободилась еще от уз схоластики. Киевская и Московская академии, организованные по типу иезуитских коллегий, не могли включать в свои учебные курсы обширные циклы наук ради их самих. Слыханное ли дело, чтобы иезуиты насаждали науку ради науки? А откуда же было взять такую идею нашим предкам? Поэтому сущность учебного курса наших академий сводилась к известному западному курсу семи свободных искусств и богословия. Если было в этих курсах еще кое-что сверх семи свободных искусств, то и в западных школах курс не ограничивался лишь семью предметами. А для русских школ того времени и курс семи свободных искусств был высок.

В учредительной грамоте академии прописано, что в круг обучения в ней включаются "все свободныя науки"; но также сказано, что в академии "всякия от церкви благословесныя, благочестивыя науки да будут". "Свободная" наука и наука "благочестивая, благословенная от церкви" одно ли и то же? Могут ли совместиться свободные науки и благословенные церковные, благочестивые? Мог ли правоверующий русский того времени допустить в академию науку свободную, но не благочестивую? Очевидно, не мог. В учредительной грамоте прямо сказано, что, если кто начнет "всякия от церкви возбраняемые богохульныя и богоненавистныя книги и писания у себя коим нибуди образом держати и иных тому учити... и таковый человек... без всякаго милосердия да сожжется". С одной стороны, в одном параграфе — все свободные науки, а с другой, в другом параграфе — в случае свободы да сожжется. Приходится все свободные науки и энциклопедизм академического образования принимать с большими ограничениями и осторожностью, на самом деле в академии не было ни одного свободного, ни энциклопедического преподавания, а было схоластическое изучение семи свободных искусств в религиозно-церковных целях. Словом, Московская академия не внесла нового педагогического начала в русское педагогическое самосознание, а лишь развила и облекла в научную по тому времени форму уже давным-давно действовавшее начало — первостепенной важности для всей судьбы и отдельного человека и целого государства религиозно-церковного воспитания — правой, т. е. православной, веры. Это начало, его жизненность и необходимость учредительная грамота и оберегала самыми суровыми карательными мерами. Предположение же Петра о превращении Московской академии в московский политехникум так и осталось простым предположением; о преподавании в академии "всех свободных наук" и особенно об их свободном преподавании, что логически связано одно с другим, Петр никогда не помышлял. А с течением времени Московская академия превратилась не в политехникум, а в специальную духовную школу.

Московская академия послужила рассадником образования и знаний в другом отношении.

Долгое время она была в московско-петербургской России единственным, более или менее правильно организованным учебным заведением среднеобразовательного характера и даже высшего; вновь учреждаемые средние школы долго не налаживались, а потому, где была нужда в сколько-нибудь образованных людях и подготовленных школьниках, там сейчас же вспоминали о Московской академии и ее воспитанников требовали всюду. Поучившись в фаре, инфиме, грамматике, синтаксисе, ученик академии, хотя бы и не дотянул до богословия и даже до философии, все же представлял некоторую образовательную величину, а потому на него был большой спрос везде. Богословские классы академии пустовали, в них было три студента, и ректора жаловались Синоду, что непрестанных требований учеников академии в разные места "в академии зело мало учеников имеется". В высокой степени характерную картину положения академии в этом отношении дал ректор Стефан в своем докладе Св. синоду по случаю требования учеников в Академию наук в 1735 году: "Не многие доходят до Богословия; ибо инии посылаемы бывают в Санкт-Петербург для обучения ориентальных диалектов и для камчадальской экспедиции, инии в Астрахань для наставления калмыков и их языка сознания, инии в сибирскую губернию с действительным статским советником Василием Татищевым, инии в оренбургскую экспедицию со статским же советником Иваном Кирилловым, инии же берутся и в московскую типографию и в монетную контору, мнозии же и бегают, которых и сыскать невозможно; искомии укрываются, и от других вопрошены, для чего бегают, говорят, искать де хлеба и места за времени, понеже де мало видим тых, котории по совершении течения наук своих угодное пристанище получают; а что паче всего есть, кто котории ученики по многотрудных в фаре, инфиме, грамматике, синтаксиме, через два, три и четыре лета около их тщаниях и прилежностях, в пиитику уже, риторику и философию поступят, а остроумнейшии и надежнейшии покажутся, тотчас московския гошпитали учениками, яко твоими друзьями, понеже из московских же латинских школ труды переведенными для дальнейшего, честнейшаго в гошпитали, нежели в Академии, ученическаго состояния и содержания, удобно наговорены, совсягодно в московскую гошпиталь определяются и отсылаются, а в московской славяно-греко-латинской Академии почти самое остается дрождие" ⁸.

К этой прекрасной картине мы позднее и попутно присоединим еще несколько черточек.

Число учеников в академии было от 200 до 600, весьма различного происхождения, нередко только меньшая часть их была из духовного звания. В 1723 году указом Св. синода было предписано: "набирать в школы всех поповских и диаконских детей, а которые в учении быть не похотят, тех имать в школы и неволею". Были в академии и дворяне знатных фамилий: в 1736 году по определению сената поступило в академию сразу 158 детей дворянских, между которыми были князья Оболенские, Голицыны, Долгорукие, Мещерские и другие; были в академии всякие разночинцы — дети подьячих, канцеляристов, дьячков, солдат, конюхов, были даже новокрещеные инородцы, и только при митрополите Платоне академия по составу учащихся превратилась в исключительно духовное учебное заведение. Принимали имеющих не менее 12 и не выше 20 лет. В некоторые курсы в академии бывало до 10 белых священников и столько же дьяконов; были и монахи. Учились долго и не стеснялись пребыванием в одном классе по нескольку лет. Об одном ученике Чепелеве известно, что он с 1736 до 1750 года дошел только до философии. Ученик Константинов в фаре сидел с 1737 по 1742 год. Ученик Андрей Ушаков, окончивший курс в 1760 году, учился в академии 20 лет. Один ученик в синтаксисе просидел 10 лет. Исключали обыкновенно редко и более "злонравных", чем "непонятливых". Но зато случалось разом исключали помногу. Так, в 1736 году к вакации исключено непонятливых и злонравных 100 человек, а в 1793 году 146. Впрочем, многих исключенных, по просьбам их, принимали обратно. Некоторых исключали с особою торжественностью. Так, на представлении об исключении ученика риторики Даниловского в 1789 году Платон положил такую резолюцию: "Даниловского, яко нерадиваго и лениваго ученика, выключить, выгнав его из академии в присутствии учеников до ворот метлами" ⁹.

Что касается преобладающего характера в учебной организации академии, то он был неодинаков в разные исторические эпохи. Еще перед открытием академии в Москве образовались две партии по вопросу об ученой организации академии. Одни настаивали на преобладании греческого языка и греческой литературы в академии, а другие — латинского языка и латинской литературы. Греки ссылались на общекультурное значение греческого языка и греческой литературы, на то, что на греческом языке написан Новый Завет, а Ветхий Завет переведен на него, что русские приняли христианство от греков и церковные книги приходится сверять с греческими подлинниками, что с латинами у русских издавна нелады и т. п. ¹⁰ Защитники преобладания латинского языка ссылались, вероятно (их сочинения не дошло до нас), на значение его в современной науке и школе, на то, что греческая наука и школа слабы, что сами греки ездят доучиваться в западные латинские школы и т. п. На Москве в XVII веке было довольно ученых киевлян, воспитавшихся в реформированной Могилой академии, строго следовавшей западным образцам. Они, вероятно, и являлись защитниками латинского склада и Московской академии.

На первых порах греки победили, греческий элемент сделался господствующим в академии. Академия в первое время называлась греческими школами, первые учителя академии, братья Лихуды, были греки, и хотя знали и латинский язык, но говорили и писали большей частью по-гречески. Восточные патриархи настаивали на изгнании латинского языка из академии совсем, и это им одно время удалось: преемники Лихудов до 1700 года читали курс на одном греческом языке. Но с Петра I порядки в академии изменились: по мысли Стефана Яворского, воспитанника Киевской академии и докончившего свое образование за границей, Петр Великий приказал завести и в Московской академии "учения латинския". За наставниками теперь обращаются не в Грецию, а в Киев, и вообще Московская академия строится по образцу киевской, пользуется от нее и учителями и руководствами и всеми порядками. Классные занятия ведутся на одном латинском языке, сочинения пишутся на нем же, а сама академия называется латинскими или словено-латинскими школами. Новый период в жизни академии начинается со времени управления ею митрополитом Платоном до перемещения в Троицкую лавру (1775—1814), когда было восстановлено обстоятельное изучение греческого языка, усилено преподавание русского, расширен учебный курс новыми предметами. Вызов учителей из Киева прекратился, а сама академия по справедливости называлась славяно-греко-латинской. Число учащихся возросло и при Платоне доходило до 1600 человек.

Характеристики

Список файлов реферата