73406 (702059), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Следующая 3 строфа с точки зрения внутренней содержательной композиции не только завершает эту композиционную часть (3 первые строфы оды), но и продолжает развитие мотива бесконечности посредством вкрапления научной гипотезы о множественности обитаемых миров:

Уста премудрых нам гласят:

"Там разных множество светов,

Несчётны солнца там горят,

Народы там и круг веков;

Для общей славы божества

Там равна сила естества" [1; c.121].

Ломоносов выдвигает смелую и передовую для своего времени гипотезу, принадлежащую знаменитому Джордано Бруно, которого за его научные убеждения предала сожжению церковь. Просветительские идеи Ломоносова очень характерно воплотились в "Вечернем размышлении", отчего художественность оды полностью подчинена миру науки и подспудна "верующему я" Ломоносова, объединяющего подчас антагонистские начала своего мировоззрения. В этой строфе звучит и мотив естественной закономерности, сосуществующий с мотивом бесконечности времени и пространства, которые в совокупности формируют абстрактную модель космического мирообраза. Мотив "естества" подан автором в религиозном ключе: "…Для общей славы божества/ Там равна сила естества…", что продолжает концепцию образа космоса "Утреннего размышления": закономерность здесь непосредственный синоним к мотивирующему образу творца; бесконечность же космоса - предпосылка к определению его величества.3 строфа, представляющая собой вкраплённую гипотезу, является завершающим элементом целостной композиционной части оды и дополняет её идеологически. Сверх того, эта часть оды (3 первые строфы), словно математически выверена: каждый мотив, каждый художественный элемент оды коротко и ясно формирует именно космический мирообраз; точность и лаконичность мысли только и способствует к его чёткой художественной выверенности; причём мужские рифмы придают динамику к его мирообразу. Последний тезис оды содержит мотив закономерности, который композиционно завершает предшествующие тезисы, заключающие в себе мотив бесконечности, познания и гипотетический план, как бы обрамляя всё вышестоящее, завершая бесконечность одического космоса и определяя его следственную закономерность в этом. Тем более что эта часть композиции является несущей, как основной развёрнутой космической панорамой, что и позволяет говорить о ней как об отдельной композиционной части целой оды.

Последующие 4, 5, 6 и 7 строфы касаются непосредственно предмета северного сияния как явления природы. Кроме того, 4 строфа композиционно противопоставлена 3 строфе относительно выраженной в ней идеи о естестве, поскольку северное сияние, увиденное им, видимо, во время или перед написанием оды, показано лирическим героем в нарочито парадоксальном ключе, с наветом невероятности этого явления с точки зрения науки:

Но где ж, натура, твой закон?

С полночных стран встаёт заря!

Не солнце ставит там свой трон?

Не льдисты ль мечут огнь моря?

Се хладный пламень нас покрыл!

Се в ночь на землю день вступил! [1; c.121]

В рамки вопросительной и восклицательной риторики строфы включена общая для всего её тона оксюморонная семантика не только в тропах, но и в не имеющих характер троп предложениях. Конечно, общее впечатление северного сияния смешивается с его научной полемичностью, что относительно первого случая, таким образом, также и просто поэтизирует его в ключе оксюморона как прекрасное и достойное описания явление природы. Причём необходимо отметить, что обе оды, как уже было сказано, объединяет сквозной мотив света. В этой оде таким мотивом является северное сияние, которое так же параллельно к образу творца, как и в "Утреннем размышлении", только параллель эта основана не на сопоставлении, а на ассоциации этого явления как раскрывающего "Божие величество". Обе оды, по сути, основываются на параллели бога и природы и, наоборот, природы и бога.

Следующая 5 строфа представляет собой обращение к учёным с акцентом на объяснение этого природного явления:

О вы, которых быстрый зрак

Пронзает в книгу вечных прав,

Которым малый вещи знак

Являет естества устав,

Вам путь известен всех планет;

Скажите, что нас так мятет? [1; c.121 -122]

Как видно, учёные представлены Ломоносовым как категория возвышенная, они даже окрашены им, строго говоря, гиперболично, что, конечно, не лишает оду от предустановленного для её жанра нарочито-возвышенного пафоса. Следующая 6 строфа продолжает риторику предшествующей 5 строфы и имеет научно-полемический характер:

Что зыблет ясный ночью луч?

Что тонкий пламень в твердь разит?

Как молния без грозных туч

Стремится от земли в зенит?

Как может быть, чтоб мёрзлый пар

Среди зимы рождал пожар? [1; c.122]

Следующая 7 строфа отвечает на эти вопросы, давая возможные варианты ответов:

Там спорит жирна мгла с водой;

Иль солнечны лучи блестят,

Склоняясь сквозь воздух к нам густой;

Иль тучных гор верхи горят;

Иль в море дуть престал зефир

И гладки волны бьют в эфир [1; c.122 -123].

Частое употребление анафоры на "иль" создаёт атмосферу неопределённости относительно северного сияния, но последнее двустишие этой строфы является теорией самого Ломоносова, которое, как видно, композиционно завершает остальные варианты теорий и раскрывает электрическую природу этого явления. Этим и заканчивается 2 композиционная часть "Вечернего размышления".

Последняя 8 строфа опять возвращает наше внимание к прежним мотивам оды:

Сомнений полон ваш ответ

О том, что окрест ближних мест.

Скажите ж, коль пространен свет

И что малейших дале звезд?

Несведом тварей вам конец?

Скажите ж, коль велик Творец? [1; c.123]

Как последняя композиционная часть эта строфа завершает одический мотив беспредельности пространства, к чему добавляется риторичность поставленных автором вопросов и мотив познания. Частное в данном случае, то есть явление северного сияния, становится фокусом общего, порождая таким образом более глобальные, космогонические размышления и акценты на них. Как и в "Утреннем размышлении", всю композицию оды завершает мотивирующий образ Творца, который параллелен своему бесконечному миру.

2. Взаимоотношения человека с окружающим его миром - природой, в том смысле, который вкладывает в него Ломоносов-учёный, являются, по сути, темой его натурфилософских од и некоторых переводов псалмов. Ломоносовский деизм сказывается и в переводах его псалмов, где автор - это и переводчик богословского текста и соавтор, оригинально дополняющий их художественный мирообраз натурфилософской мыслью. С точки зрения системы мотивов и узкотематического плана человек - природа "Ода, выбранная из Иова" продолжает их по отношению к традиции натурфилософских од. Отсюда вытекает и оттенок эстетики художественной интерпретации библейского текста, так или иначе отвечающего запросам Ломоносова-естествоиспытателя. Библейский текст выражает духовную жизнь человека, в чём отличается от натуралистичных "Размышлений". Поэтому мотив познания материи этих "Размышлений" в "Оде, выбранной из Иова" становится мотивом познания духовного, относящегося именно к внутреннему миру человека. Однако в "Оде, выбранной из Иова", как и в "Размышлениях", природные явления как аллегорические картины, иллюстрирующие закономерность материального и духовного начал, снова делают акцент на естестве и натуре, воплощая своей "картинностью" натуралистичный мирообраз космоса. Ломоносовский перевод отрывка из библейского текста композиционно представляет собой зачин рассказчика и монолог-обращение бога к человеку, где нагнетаются риторические вопросы, сами же содержащие ответы, а далее своего рода развязку - вывод рассказчика относительно человеческого понимания своей судьбы, что имеет сугубо богословское значение.

Система мотивов "Размышлений" накладывается и на "Оду, выбранную из Иова", что свидетельствует об их тематической взаимосвязи.

Рассматривая оду подробно, необходимо выделить следующую систему мотивов:

1) мотив естественной закономерности;

2) мотив бесконечности;

3) мотив света.

Тематика данной оды - это распря между человеком и богом, что у Ломоносова одновременно с этим равно теме человек - природа в силу преобладания натурфилософичности его взглядов.

Рассматривая отдельно эти мотивы, можно выстроить развитие и, следовательно, формирование идеи произведения.

Обращаясь к Иову, Бог недвусмысленно корит его:

…Где был ты, как я в стройном чине

Прекрасный сей устроил свет,

Когда я твердь земли поставил

И сонм небесных сил прославил,

Величество и власть мою?

Яви премудрость ты свою! [1; c.387 -388]

Здесь порицание богом человека мотивируется закономерностью-"стройным чином света", который человек не может осознать и, вследствие чего, ропщет на бога. Затем следует иллюстрация богом человеку независимого положения природы от человеческого сознания:

Где был ты, как передо мною

Бесчисленны тьмы новых звезд,

Моей возжжённых вдруг рукою

В обширности безмерных мест

Моё Величество вещали,

Когда от солнца воссияли

Повсюду новые лучи,

Когда взошла луна в ночи? [1; c.388]

В данном отрывке раскрываются мотивы бесконечности и света, ассоциирующиеся в контексте строфы с "Божием величеством". Здесь Ломоносовым проводится мысль о том, что человеческое существование имеет определённый временной отрезок и что человек, по сути, лишь какая-то часть огромного мироздания. Конечно, нельзя выпускать из внимания, что Ломоносов увидел в библейском тексте предпосылки и к естественнонаучному пониманию Библии, тем более что её авторы явно оперировали и своими эмпирическими представлениями человека. Вообще, если смотреть на этот художественный текст ещё на более высоком уровне его идейно-смыслового плана, то видно, как монолог Творца, обращённый к человеку, ёмок и имеет достаточно большой ряд смысловых оттенков; здесь не то что бы тот же мотив бесконечности и только материальная его сторона, но и иная точка зрения на ограниченное понимание человеком его настоящего. Как и в "Утреннем размышлении", где есть строка: "…Сия ужасная громада - / Как искра пред тобой одна…", здесь присутствует тот же мотив-антитеза малого и великого, который выражен и в тоне голоса Бога, и в его безграничной самоуверенности, которые Ломоносов и не старался как-то скрыть в своём вольном переводе. Бог предстаёт здесь независимым, бесконечно уверенным в себе творцом всего сущего. Но Ломоносов не был бы и учёным-материалистом, чтобы уже в аллегорическом образе бога не передать также и сущность природных явлений. Из этого следует, что мотив закономерности здесь двояк, он мыслится двояко:

1) с одной стороны, закономерность мира материального, его естественное течение;

2) с другой стороны, закономерность духовная, относящаяся к духовной сфере человека.

Деизм ломоносовских взглядов и библейский источник перевода создаёт своеобразное двоемирие, духовно-материальный космос.

Важным здесь является то, что материальный мир раскрывает духовный, а именно: такая особенность текста перечислять природные факты и явления, неся в себе конкретный и образный смыслы, аллегорически раскрывает духовную предпосылку человеческого несчастья, а именно: закономерность материи в формальном отношении равна здесь закономерности душевных страданий человека, его судьбы:

Возмог ли ты хотя однажды

Велеть ранее утру быть

И нивы в день томящей жажды

Дождём прохладным напоить,

Пловцу способный ветр направить,

Чтоб в пристани его поставить,

И тяготу земли тряхнуть,

Дабы безбожных с ней сопхнуть? [1; c.388 - 389]

Учитывая историко-культурную ситуацию 18 века, произведение Ломоносова противополагается сомнениям в благости бога - идеи, принадлежащей эпохе Ренессанса. Как представитель Просвещения, мало того, как учёный с энциклопедическим складом ума Ломоносов, по сути, сформировал мирообраз с космической концепцией преобладания светлого, рационального начала в нём. Это касается также конкретной линии зоологизированных образов - Бегемота и Левиафана, как утверждает Лотман, обращённых к западной идеологической ситуации, что объясняется отсутствием данных библейских образов в восточной традиции, где вместо них фигурируют "зверь" и "змий" [3; c.33 - 35]. Образы Левиафана и Бегемота в идеологическом контексте Библии являются существами демонического ряда. У Ломоносова же при интерпретации этих образов отсутствует какая бы то ни было образная демонизация: наоборот, нарочито гиперболизированные образы Бегемота и, что более заметно, Левиафана в сопоставлении с первоисточником обыгрывают подобную художественную окраску:

Воззри в леса на Бегемота,

Что мною сотворён с тобой;

Колючий тёрн его охота

Характеристики

Список файлов реферата