73241 (701987), страница 2
Текст из файла (страница 2)
XIX век существенно расширил контакты между немцами и русскими. Многие подданные русского императора могли теперь взглянуть на Германию изнутри. Путешественники, писатели, студенты отныне открывали настоящий немецкий мир. Легенды о Германии при этом находили подтверждение себе, иногда невозможно было отделить мир художественных представлений о немецкой жизни от реальности. Б.Л. Пастернак уже в XX веке так писал в "Охранной грамоте" о своей марбургской жизни: "Глядя… с балкона, можно было представить себе много подходящего. Ганса Сакса. Тридцатилетнюю войну" (Пастернак 1994, с. 207). Средневековье смыкалось с современностью, улицы старинных городов "готическими карлицами лепились по крутизнам" холмов (Пастернак 1994, с. 205). Подобная эстетизация действительности опять-таки не мешала замечать различия. Пастернак пишет в повести об ограниченности немецкого сознания, о скованности его некими заданными, привычными рамками. Квартирная хозяйка рассказчика не поверила, что тот способен был пересечь Германию, чтобы в немецкой столице сделать предложение девушке. "Мое быстрое появление налегке, как с вечерней прогулки, с другого конца Германии не укладывалось в ее понятья. Это показалось ей неудачной выдумкой" (Пастернак 1994, с. 217). Здесь исподволь сравниваются и те расстоянья, которые привыкли преодолевать немцы и русские: в Европе они ничтожны по сравнению с Россией.
В русской среде часто встречались полярные точки зрения на немецкую культуру.
С одной стороны, ее воспринимали как культуру ученого мира, мира знания. Уже в начале XIX века немецкий язык закрепил за собой статус языка науки, а Пушкин писал в Евгении Онегине": "Он из Германии туманной привез учености плоды" (Пушкин 1937, с. 33). П.Я. Чаадаев в шестом "Философическом письме" называл Шлейермахера, Шеллинга "мощными умами" (Чаадаев 1991, с. 98). У Тургенева основательный немец Лемм не переносит дилетантизм Паншина, а Базаров говорит уважительно о немцах: "Тамошние ученые дельный народ" (Тургенев 1968, с. 21). В XX веке подобное представление о немцах и немецком воскрешает в образе образованного инженера Крейцкопфа А.П. Платонов ("Лунная бомба"). И еще один его персонаж-немец, Штауфер, предстает перед читателем прежде всего блестящим ученым (" Эфирный тракт").
С другой стороны, в представлении русских Германия могла быть страной художников, музыкантов, поэтов… Несомненно, в этом были слышны отголоски восприятия германской романтической культуры. Одним из подобных персонажей-романтиков стал Шиммель из "Фауста" Тургенева, чуть позже – Лемм в "Дворянском гнезде". А.П. Платонов писал в "Лунной бомбе": "В этот вечер в Большом зале Филармонии был концерт знаменитого пианиста Шахтмайера, родом из Вены. Его глубокая подводная музыка, полная того величественного и странного чувства, которое нельзя назвать ни скорбью, ни экстазом – потрясла его слушателей. Молчаливо расходились люди из Филармонии, ужасаясь и радуясь новым и неизвестным недрам и высотам жизни, о которых рассказал Шахтмайер стихийным языком музыки" (Платонов 1981, с. 354). Фамилия музыканта сконструирована Платоновым достаточно оригинально. "Недра" и "высоты" (вертикальная семантическая организация образа) жизни и музыки отражаются в первой части слова – (der) Schacht (шахта – также присутствует семантика вертикали). Вторая часть фамилии – (der) Meyer – указывает на активное человеческое начало.
Н.В. Гоголь, сравнивая особенности литературной жизни во Франции и Германии, отдавал предпочтение последней. По его мнению, любое литературное известие во Франции почти сразу же "канет в Лету вместе с объявлениями газетными о пилюлях и новоизобретенной помаде красить волосы, и больше не будет о том и речи". Задумываясь о судьбе переведенных на немецкий язык "Мертвых душ", Гоголь писал в 1846 году: "В Германии распространяемые литературные толки долговечней" (Гоголь 1967, с. 292).
Вместе с тем в русской литературе часто критиковались ограниченные духовные запросы обывателей-немцев. "Дела прежде всего!" – заявляет г-н Клюбер в "Вешних водах" Тургенева (Тургенев 1968, с. 173). Зоя Никитична Мюллер в романе Тургенева "Накануне" настолько ограничена, что Елена Стахова "решительно не знала, о чем ей говорить с Зоей, когда ей случалось остаться с ней наедине" (Тургенев 1968, с. 176).
Немецкий характер часто оказывался грубым, солдафонским. И.С. Тургенев блистательно изобразил происшествие у Царицынских прудов в романе "Накануне". Определения, относящиеся к немцам, подчеркнуто негативны и весьма характерны – "краснорожие", "приехавшие покнейпировать", "с бычьей шеей и бычачьими воспаленными глазами" (Тургенев 1968, с. 223–225).
В немецком характере русский человек сразу выделял житейский практицизм. В тургеневском очерке "Смерть" немец-управляющий жалеет о поваленных бурей дубах – "и действительно: иной бы мельник дорого за них заплатил", в то время как десятский мужик Архип "не горевал нисколько" (Тургенев 1968, с. 200), "он даже не без удовольствия через них перескакивал и прутиком по ним постегивал" (Тургенев 1968, с. 201). Карл Иваныч в "Детстве" Толстого представляет к оплате счет за подарки, сделанные им хозяйским детям: он как немец четко разделяет частную жизнь и службу. Позднее А.П. Платонов в "Рассказе о мертвом старике" скажет резче: немцы – это "алчный, единоличный народ; все к себе в котомку норовит сунуть что-нибудь" (Платонов 1987, с. 99). Разница между русским и германским менталитетом хорошо заметна, платоновский герой так характеризует немцев: "это народ догадливый", но не тот, без которого скучно было бы жить… (Платонов 1989, с. 99–100)
К.С. Федин в автобиографическом повествовании "Я был актером" воспроизводит любопытный разговор с немкой, сдававшей комнаты в найм. Эта немка посылает в подарок своему квартиранту, посаженному в дрезденскую королевскую тюрьму, банку яблочного мармелада, но в то же время говорит:
"– Господин Розенберг остался мне должен за комнату. Я надеюсь, когда его отпустят из заключения, он отдаст долг. Ведь в заключении не будет никаких расходов, и у господина Розенберга должны скопиться деньги, не так ли?
– Да, – сказал я, – если в тюрьме ему будут платить жалованье.
– Разве там платят? – серьезно спросила она.
– Да. Если просидишь десять лет, то при освобождении получаешь на трамвай.
Она помолчала.
– Ах, эти русские! – вдруг засмеялась она" (Федин 1957, с. 107).
Федин приводит и невероятное по простоте и нелепости (для русского) "немецкое" истолкование нескончаемости Первой мировой войны. Немец, директор театра, объясняет в 1918 русскому актеру: "У вас на родине покончили с войной с помощью революции. У нас это вряд ли выйдет: революция связана с большими расходами. Мы экономны. Значит, нам ничего не остается: мы вынуждены сражаться до победного конца" (Федин 1957, с. 107).
На воинственность немецкого характера обратил внимание в XIX веке М.Е. Салтыков-Щедрин в книге "За рубежом". Он сумел рассмотреть крепнувшие тенденции немецкого милитаризма: "Берлин ни для чего другого не нужен, кроме как для человекоубивства" (Салтыков-Щедрин, 1989, с. 71), "вся суть современного Берлина, все мировое значение его сосредоточены в настоящую минуту в здании… носящем название: Генеральный штаб" (там же, с. 80). Сравним у Пастернака в "Охранной грамоте": "Берлин показался мне городом подростков, получивших накануне в подарок тесаки и каски…" (Пастернак 1994, с. 202).
В начале XX века о милитаристском умопомешательстве немецкой нации напишет К.С. Федин. Повествуя о последних месяцах Первой мировой войны, он так напишет о немцах: "И это медленное, непреклонное, ежедневное заглатывание позиций врагами отзывалось в тылу могильным молчанием народа, в ужасе увидавшего, что он побежден" (Федин 1957, с. 117). Федин подчеркивает – не полководец и не солдат, но весь немецкий народ осознавал свой проигрыш войны. И вновь из "Охранной грамоты" Пастернака, о феврале 1923 года: "Германия голодала и холодала, ничем не обманываясь, никого не обманывая, с протянутой временами, как за подаяньем, рукой (жест для нее несвойственный) и вся поголовно на костылях" (Пастернак 1994, с. 228).
Спустя два десятилетия вскроет трагедию немецкой нации и Платонов, изобразивший крах мифа о высокой духовности немецкого народа. Немцы – бездушны, "немцы" – это танки и автоматчики (у механизма, автомата нет души). В рассказе "Одухотворенные люди" писатель говорит о механистичности, запрограммированности Рудольфа Вальца: "Я не сам по себе, я весь по воле фюрера!" – рапортует герой (Платонов 1981, с. 231). Значащим именем (die Walze – вал, ролик, цилиндр., иными словами – деталь механизма) автор закрепляет свое постижение немецкого фашизма.
Русский человек, вынужденный длительное время жить рядом с немцем, воспринимал того, как видим, по-разному. Наряду с традиционным недоверием к иноземному началу (немцы – синоним иноземцев) русский человек умел оценить профессионализм немецких мастеровых людей. Неприятие немецкой мелочности и педантизма совмещалось с заимствованием у них детально разработанной терминологии во многих областях науки. Уже "к середине XIX века "немецкая тема" поляризовала позиции русских мыслителей. Так, друзья Тургенева Герцен и Бакунин видели" в немецком присутствии "бедствие для России, искажение ее внутренней сущности;… Гончаров, напротив, полагал наличие немцев благом для воспитания русского характера, введения его в цивилизованное русло", – пишет В. Кантор (Кантор 1996, с. 129).
Часто наблюдаемое в Германии, в германской среде просто не с чем было сравнивать в среде собственной, национальной. М.М. Пришвин в "Кащеевой цепи" с удивлением отмечал распространенность среди немцев браков, заключенных по объявлению в газетах. Пришвин вообще продемонстрировал умение с тактом подойти к оценке особенностей национального менталитета, когда написал: "С детства я слышу даже от образованных русских людей о немцах, что они дураки. Никогда не называют у нас дураками французов, англичан, итальянцев, китайцев, японцев. Я так разбираюсь в этом противоречии, что дураками у нас считают главным образом людей, у которых традиция преобладает над личными качествами, что позволяет даже действительно неумному человеку провести неглупую жизнь. У нас наоборот, не имея возможности жить чужим умом с помощью традиции, наш дурак так исхитряется, что становится умным" (Пришвин 1984, с. 333).
На это высказывание Пришвина стоит обратить внимание потому, что оно словно бы подводит итог разнообразным размышлениям о немцах и немецком характере. В XIX и XX веках русские и немецкие судьбы слишком тесно переплелись друг с другом, чтобы предоставить возможность стороннего взгляда. И как следствие – оценка немецкого примера стала зависеть от умения русского человека объективно отнестись к собственному существованию.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
