73168 (701945), страница 2
Текст из файла (страница 2)
2. «Поэтика прозы» Баршт К.А.
В основании принципа, в соответствии с которым формировался художественный мир А. Платонова, лежит гипотеза о том, что течение времени прямо связано со свойствами пространства, а состояние пространства — с его энергетической полнотой. Поэтому часы для платоновского героя — мистическое устройство, оно измеряет то, чего нет в мире, т. е. ровное и жестко текущее время. Время в произведениях Платонова идет не по календарю или по часам, а в соответствии с конкретными свойствами пространства, которые резко меняются в условиях тотального падения энергетической заряженности Земли. Это катастрофическое падение энергетики Мироздания и переживание человечеством неизбежной грядущей гибели (энергетического апокалипсиса) и является основным мотивом творчества Платонова 10.
Обычное время для наступления этой критической точки в произведениях Платонова — середина лета, условия страшной, противоестественной жары, в то время как герой, наблюдающий резкие аномалии времени, обычно не доверяет показаниям механических часов и чувствует время непосредственно, особым чутьем, связанным с восприятием энергетических свойств Континуума. В «Чевенгуре» «сторож ... стоял у паперти, наблюдая ход лета; будильник его запутался в многолетнем счете времени, зато сторож от старости начал чуять время так же остро и точно, как горе и счастье; что бы он ни делал, даже когда спал (хотя в старости жизнь сильнее сна — она бдительна и ежеминутна), но истекал час, и сторож чувствовал какую-то тревогу или вожделение, тогда он бил часы и опять затихал» 11. Именно это свойство героя — воспринимать аномальность времени и резкие, катастрофические срывы пространственных характеристик Мироздания — позволяет считать, что данный человек «живой», в отличие от тех, которые этого всего не замечают и чувствуют себя в условиях искаженного Континуума хорошо: «Живой еще, дедушка! — сказал сторожу Захар Павлович. — Для кого ты сутки считаешь?» (Ч, 30). В условиях апокалипсиса при переходе «вещества существования» в «инфраполе» окончательно исчезает грань между «живым» и «мертвым», время теряет все основания для своего существования, природные «сутки» очевидно утрачивают свой объем и значение.
В хронотопах произведений Платонова можно видеть богатый набор различных вариантов искажения времени в условиях наступления «окончания времен». В «Городе Градове», за счет поколебленной «стрелы времени», образуются «лишние сутки», тем самым создается своеобразная, хронометрическая, черная дыра, или западня для времени: «...констатировал Шмаков то знаменательное явление, что времени у человека для так называемой личной жизни не остается» (ГГ, 214).
Листки календаря в домах жителей Градова свидетельствуют о дискретном, замирающем, а иногда и делающем шаг назад времени: свойства Континуума изменились, жизнь идет вразрез с разумными требованиями ее хронометража. Герой повести составляет план «отложить 366-ю бутылку для вишневой настойки. Этот год високосный. Не забыть составить 25-летний перспективный план народного хозяйства; осталось 2 дня» (ГГ, 213-214). Цифра 366 обозначает здесь апокалиптический безвременный год, названный високосным (плюс один «вечный день»), 25 лет и два дня оказываются равны друг другу. Апокалипсис в Градове характеризуется обычным для Платонова набором признаков: тьма, состояние сна-смерти у героев, перекосы в течении времени, странные механические движения («танцы»), непонятно чем вызванные пожары («...утром Градов горел; сгорели пять домов и одна пекарня». — ГГ, 213). Остановка времени приводит героев Платонова к попыткам метафизического обращения к земле и характерным земляным работам в поисках «ювенильных водяных запасов»: параллельно «Котловану» и «Епифанским шлюзам», жители Градова планируют прорыть свой «водяной канал в земле от Каспийского моря» (ГГ, 214).
Поскольку у Платонова любовь — это вид космической энергии, любовь или ненависть изменяют свойства пространства, и время течет в ином ритме: «Ни разу Захар Павлович не ощутил времени, как встречной твердой вещи, оно для него существовало лишь загадкой в механизме будильника. Но когда Захар Павлович узнал тайну маятника, то увидел, что времени нет, есть равномерная тугая сила пружины. Но что-то тихое и грустное было в природе — какие-то силы действовали невозвратно. Захар Павлович наблюдал реки — в них не колебались ни скорость, ни уровень воды, и от этого постоянства была горькая тоска» (Ч, 55—56). Сдвиги в этом «горьком постоянстве» могут вызвать только действия живого (энергетически активного) вещества-существа, например, Солнца, этически определенного человека или «дерева», любимого энергетического символа платоновской прозы. Энергетическая заряженность существа-вещества продуцирует время как его (ее) функциональное состояние. Поэтому падение энергетики замедляет время, вызывая «скуку» и «муть». Время начинает сдвигаться лишь в случае появления живого, сохранившего свою жизненную силу. Это может быть и герой Платонова, распространяющий движение к переменам, и растение, например, дерево в «Чевенгуре»: «Лишь изредка шелестели голые ветлы на пустом сельсоветовском дворе, пропуская время к весне» (Ч, 173).
В произведениях писателя сезонное время крестьянина явно убыстряет или замедляет свой бег, идя вразрез с календарем: девять с половиной дней внутреннего времени «Котлована» идут в течение нескольких месяцев сезонного времени, текущего как будто помимо смены дня и ночи. Здесь и в других произведениях Платонова время не параметр Бытия, но особое состояние «вещества-существа» человека, причем состояние не единственное и отнюдь не обязательное. Повествователь «Чевенгура» настаивает на том, что скорость времени возрастает от отсутствия мысли — следовательно, бессмертный человек — тотальное сознающее существо: «...время прошло скоро, потому что время — это ум, а не чувство и потому что Чепурный ничего не думал в уме» (Ч, 282). Время зависит от накопленной «веществом» энергии, поскольку именно энергетический потенциал его массы определяет скорость протекания в нем процессов, напрямую связывая их со свойствами Континуума. На скорость протекания времени влияет и деятельность человека, в том числе моральные ситуации, создаваемые им.
Манипуляции со временем иногда выступают в произведениях Платонова на уровне сюжетообразующего фактора. Сторож в «Чевенгуре», знающий о пластичности времени и даже пытающийся, как мы видели, управлять этой пластичностью, делает с временем принципиально то же, что строители Котлована с «веществом» Земли, — работает для интеграции в вечность временного бытия Земли и всех ее обитателей: «А звон твой для чего? — Сторож знал Захара Павловича как человека ... не знавшего цену времени... — Колоколом я время сокращаю...» (Ч, 30). Остановка или замедление времени в произведениях писателя, как правило, маркируют начало сюжетного движения. В зачине всех произведений Платонова можно встретить этот ряд знаков, обозначающих пространственную и временную протяженность, причем человек понимается как существо, находящееся на развилке между «временем» и «вечностью», устойчивый мотив сюжетной конструкции произведений Платонова — переход героем порога, отделяющего одно от другого.
В соответствии с этим принципом во время войны скорость жизни возрастает, с колоссальной скоростью происходят химические реакции, причем разложение, согласно платоновскому земельно-энергетическому принципу, понимается как процесс «роста», управляемого солнечными лучами.
Контраст между нормальным и патологически замедленным временем — характерная черта платоновского хронотопа во все периоды его творчества, с 1920-х годов и до «военных рассказов» включительно. В «Чевенгуре»: «Копенкин наблюдал, как волновалась темнота за окном. Иногда сквозь нее пробегал бледный вянущий свет, пахнущий сыростью и скукой нового нелюдимого дня. Быть может, наставало утро, а может, это — мертвый блуждающий луч луны» (Ч, 173), На самом пике развития той или иной идеи в повествовании наступает важный момент, с которого наблюдается замедление течения времени. В начале оно движется быстро, однако скоро обращается в «котлованное» время («Мусорный ветер», «Котлован», «Лунная бомба» и др.). Описание Крейцкопфа («Лунная бомба») в тюрьме — апофеоз мертвенного замедления и угасания жизни: «лето догорало, падал лист», «время стало мутным и неистощимым: шли дни как годы, шли недели, медленно, как поколения» (ЛБ, 48—49). В этих условиях Крейцкопф поступает точно так же как, и его коллега Лихтенберг из «Мусорного ветра»: «Он выработал искусство не думать, не чувствовать, не считать времени, не надеяться, почти не жить...» (ЛБ, 49). Состояние полусна-полусмерти, свойственное героям «Котлована» и Лихтенбергу из «Мусорного ветра», описывается все тем же специфическим набором знаков: «Крейцкопф разлагал в себе мозг, мертвел и дичал» (ЛБ, 49). Истощение энергетических ресурсов Крейцкопфа выражается в том, что он, как и Лихтенберг, теряет ресурсы и качество своего организма. Если Лихтенберг превращается в животное, то Крейцкопф, как в «Портрете Дориана Грея» Оскара Уайльда, быстро становится стариком: «...заметно поседел, состарился и потерял детский интерес к ненужным вещам. Он чувствовал, что идет на убыль — еще осталось немного лет, и скроется от него жизнь, как редчайшее событие» (ЛБ, 51).
Сведение мира к плоской социально-бытовой доминанте приводит в произведениях писателя к исчезновению разницы между временем и безвременьем, между животными и людьми, между растениями и животным. В «Котловане», за пределами сакрального пространства, где на предапокалиптической плоскости живут профуполномоченный и активист и откуда сбегает за спасением в Котлован инженер Прушевский, грузно ползет жена Пашкина — воплощение «объемистых видов природы». Наличие у человека чувства времени, подобно музыкальному слуху, обеспечивает адекватное переживание сигналов живой природы. Напротив, отсутствие этого свойства вызывает темпоральную глухоту, которая выдает человека «плоскости», из-за искаженного ощущения времени он не чувствует и Континуума в единстве всех его измерений. Критикуя обывателя за то, что он может весело и сытно жить во время войны, Пухов («Сокровенный человек») бросает в его адрес характерное обвинение в том, что он «времени не чувствует» (СЧ, 37).
В произведениях Платонова существом, которое в силах изменить этот порядок в направлении, обратном апокалипсису, улучшить свойства времени и пространства, оказывается человек. Если строители Котлована целенаправленно меняют форму планеты, пытаясь «найти истину» в земле и тем самым обеспечить человеку спасение, то в «Сокровенном человеке» Пухов беспокоится о том, что нужно упорядочить и правильно сочетать вещи друг с другом. Каждая вещь, не исключая и человеческое тело, должна найти себе точное и верное место, оказываясь каждый раз на центральной оси Мировой истории. Только таким образом можно решить вопрос о человеке и его отношению к «веществу вселенной». Исходя из этого, время может идти напрасно (при направлении «в смерть»), останавливаться (чаще всего — в середине июля в 12 часов дня) или идти с пользой (если выявлен некий новый источник энергии, который выправляет перекос в сторону энтропии и питает Мироздание). В этом случае речь идет о гаранте спасения человечества, устройстве, пополняющем энергетику Земли.
Во многих произведениях Платонова 1920—1930-х годов, включая «Чевенгур», «Котлован», «Счастливая Москва» и др., в основе сюжета лежит попытка героев катализировать остановку времени для его преодоления и подчинения человеку. Например, в рассказе «Маркун» с помощью машины, преобразующей вещество в энергию, герой пытается вывернуть Континуум наизнанку и тем самым повернуть назад время. Искусственно организуемый им Конец Света сопровождается тремя заводскими гудками, которые параллельны трем звукам рога в «Апокалипсисе» св. Иоанна. Показательно, что Маркун слышит только первый и третий гудок, а среднего (второго) не слышит. Возникает вопрос: откуда он знает и почему он решил, что это именно «третий гудок», а не второй: «Загудел третий гудок. Второго Маркун не слыхал» (М, 31). Платонов маркировал вторым гудком прохождение Вселенной «мертвой» точки раскачки вещества-энергии, Мир проходил высшую точку амплитуды по пути преображения и потому остался за пределами физического мира героя, в зоне «слепого пятна» (та же модель, что и отсутствие звука в самолете, двигающемся со сверхзвуковой скоростью). Сведение вместе начал и концов, первого и последнего мы видим в «Апокалипсисе»: «Я был в духе в день воскресный и слышал позади себя громкий голос, как бы трубный, который говорил: Я есмь Альфа и Омега, Первый и Последний» 12 «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после сего» 13.
Попытка преодоления времени с помощью создания особой сферической конструкции моделируется в Котловане, который представляет из себя отнюдь не только «яму», но и нечто принципиально иное — земной шар, выворачиваемый изнутри наизнанку с вполне определенной целью — обратить время вспять. Для формирования романного времени своего произведения Платонов использует библейскую модель истории человечества. Динамика разворачивания истории у Платонова идет в соответствии со сменой «дней» (эпох) в Библии 14. Действие повести «Котлован» происходит 9 дней, т. е. ровно столько же, сколько библейская история человечества при незаконченном Апокалипсисе.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
