73023 (701858), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Друзья Даля радовались, что в «Пяток первый» не попала сказка «Сила Калиныч, душа горемычная, или Русский солдат ни в аду, ни в раю» : «Хорошо, что не напечатана, как сначала предполагалось, сказка о Кали-ныче, который тузит и святых и грешных. Была б тогда возня еще и с попами. Эту сказку, позволенную также цензурою, Смирдин припасал для своего альманаха — теперь едва ли можно и думать о ней».
Не уверены, прав ли автор приведенных строк, говоря, будто цензура дозволила сказку о Силе Калиныче. Сказка эта, как явствует из письма Даля к Полевому, была написана еще в Дерпте, до отъезда на войну, и передана автором Языкову для доставки в «Московский телеграф», но «некоторые выражения, без дурного намерения в сказке употребленные, не допустили тиснения оной». Даль пишет затем, что выражения эти «легко можно было бы переменить, если остальное... достойно сделаться гласным». Да вот беда: остальное-то, хотя и в пересказе самого Даля, — история о том, как солдат попал в рай и «бил праведных, отгоняя их по шеям». Вряд ли такое «остальное» могло соблазнить издателя «Московского телеграфа»!..
Даль, наверно, смельчаком непреднамеренно оказался. Он сочинял многословные свои сказки (считая, что лишь перелагает народные), никак не собираясь придавать им «определенное направление». Но отзвуки подлинно народных сказок слышатся в творениях Даля. Жизнь подбрасывала ему впечатления, Даль укладывал их в свой «Пяток», не осторожничая, очевидно не полагая поначалу увидеть книгу напечатанной. Выбор тем и впечатлений, и не выбор даже, скорее т о, что впечатляло, равно как характер пересказа, — это со счета не сбросишь!
Профессор словесности и цензор Никитенко, который — как и сам Даль, конечно, — ничего «крамольного» в сказках «Первого пятка» не находил («Просто милая русская болтовня о том, о сем»), объяснял: «Отними у души возможность раскрываться перед согражданами, изливать перед ними свои мысли и чувства, —
это заставит ее погружаться в себя и питать там мысли суровые, мечту о лучшем порядке вещей. В смысле политическом это опасно».
Нашлись «охочие и гораздые», заглянули под размалеванную пословицами и прибаутками маску «окрутника», ряженого.
Директор канцелярий Третьего отделения статс-секретарь Мордвинов докладывал своему начальнику, шефу жандармов Бенкендорфу, находившемуся в Ревеле: «Наделала у нас шуму книжка, пропущенная цензурою, напечатанная и поступившая в продажу. Заглавие ее «Русские сказки Казака Луганского». Книжка напечатана самым простым слогом, вполне приспособленным для низших классов, для купцов, солдат и прислуги. В ней содержатся насмешки над правительством, жалобы на горестное положение солдата и проч. Я принял смелость поднести ее его величеству, который приказал арестовать сочинителя и взять его бумаги для рассмотрения».
Оставшиеся у книгопродавцев экземпляры «Русских сказок» были изъяты, «Пяток первый» в один день сделался редкостью.
Как тут не прославиться — всякому любопытно, что за книжка, ч т о за сочинитель... Это, конечно, не навеки слава, какую принес Далю «Толковый словарь», это сиюминутная, мимоходная известность — слава («Про Казака Луганского слыхали?»), и все-таки слава; о ней пословица: «Дал денежку, а славы на рубль».
В самом деле, едва «Пяток первый» русских сказок, «на грамоту гражданскую переложенных», появился на прилавках (вернее, с прилавков исчез), мир тотчас о Казаке Луганском заговорил. Не весь мир, конечно, не «божий свет», но мир-«общество» (петербургский мир, московский), мир литературный. Не весь «божий свет», конечно, но петербургский свет, даже высший, тот, о котором Даль в словаре хорошо писал: свет — «род людской, мир, община, общество, люди вообще» и свет — «отборное, высшее общество, суетное в обычаях». Даль сразу прославился; и, надо признать, общество отборное, суетное в обычаях — «свет» — немало тому поспособствовало.
«Нашли в сказках Луганского какой-то страшный умысел против верховной власти и т. д.», — записал в дневнике Никитенко. Сам Даль потом вспоминал: «Обиделись пяташные головы, обиделись и алтынные, оскорбились и такие головы, которым цена была целая гривна без вычета». Вот она какова, денежка, обернувшаяся рублвой славою, — тоже недешева.
Даль в Третьем отделении под арестом, бумаги его взяты жандармами для рассмотрения, а книжку, «наделавшую шуму», перелистывает на предмет вынесения приговора не кто-нибудь — сам «его величество», государь император.
Никитенко мрачно пророчит: «...Люди, близкие ко двору, видят тут какой-то политический умысел. За преследованием дело не станет». Для такого пророчества особой дальновидности не требуется.
Но самое удивительное: преследований не было. Ранним утром Даля арестовали, а освободили вечером того же дня. Статс-секретарь Мордвинов утром встретил его «площадными словами», вечером же рассыпался в любезностях («Это больше всего поразило меня в тот черный день», — говаривал Даль). Более того, Бенкендорф, возвратясь из Ревеля, потребовал Даля к себе: «Я жалею об этом; при мне бы этого с вами не случилось...» Удивительная подробность: Бенкендорф перед лекарем Далем извинился!
Стилистическая особенность сказок В.И. Даля.
Писатель задал себе задачу познакомить земляков своих сколько-нибудь с народным языком, с говором, которому открывался такой вольный разгул и широкий простор в народной сказке».
Нельзя сказать, чтобы Даль справился полностью с задачей своей, хотя народных слов в его сказках хоть отбавляй, а пословицы ожерельями нанизаны одна к другой. Но сюжетов Даль не умел (и никогда не научится) придумывать, язык же от излишней тороватости (Даль щедро сыплет из мешков накопленные запасы), от неумеренного желания казаться народным нередко сложен и затейлив.
Даль придумал своим сказкам честный заголовок — «...на грамоту гражданскую переложенные, к быту житейскому приноровленные и поговорками ходячими разукрашенные»... «Переложенные» — «приноровленные» — «разукрашенные» — определения означают, что хоть «Русские сказки», но не народные, а, как тогда выражались, на манер народных; «на манер» — всегда хуже, чем подлинное.
Точнее всех, пожалуй, и хотя жестко (жестоко?), зато беспристрастно оценил Далевы сказки Белинский. В шуме, поднятом вокруг «Первого пятка», он услышал разные голоса, острая и бурная известность книги (та, что от запрета, от ареста) не помешала Белинскому книгу по-своему прочитать: «Сколько шуму произвело появление Казака Луганского!.. Между тем как это просто балагур... Вся его гениальность состоит в том, что он умеет кстати употреблять выражения, взятые из русских сказок; но творчества у него нет и не бывало; ибо уже одна его замашка переделывать на свой лад народные сказки достаточно показывает, что искусство не его дело»...
С годами Даль сделается мудрее и бережливее, перестанет выделывать сказки «на манер»: сперва признает, что если бы он «вздумал когда-нибудь издать собрание русских сказок, то, конечно, написал бы их гораздо проще и незатейливее» (однако здесь еще несоответствие: «вздумал издать» и «написал бы»), потом он от этого «написал бы» вовсе откажется.
Творчество 40-х годов XIX века.
Первым значительным художественным произведением, написанным Далем после «Русских сказок», была повесть «Бикей и Мауляна» (1836). Рассказывая трагическую историю жизни казахского юноши Бикея и его любимой, Мауляны, выступивших против традиционных, уродующих жизнь человека нравов и обычаев, В. И. Даль рисует их поборниками человеческого достоинства в справедливости. Бикей выступает против похищения казахами русских, постоянно поддерживает дружеские отношения с русскими, оказывающими на самого Бикея благотворное влияние, борется против национальной самоизоляции баев-казахов. Обаятелен и образ Мауляны, сильной, волевой казахской красавицы, сумевшей отстоять свою любовь. Эта лучшая казахская повесть В. И. Даля сильна не психологической разработкой характеров, не композиционным планом и построением сюжета, а своей правдивостью и точностью изображения быта казахского народа. В. И. Даль в изображении жизни казахов отличался от романтически приподнятой трактовки казахского сюжета у В. А. Ушакова в его повести «Киргиз-кайсак» и от антихудожественной, дидактической и авантюристической манеры Ф. Булгарина в «Иване Выжигине». В произведениях В. И. Даля, изображающих жизнь народностей России, уже заложены были черты нового литературного стиля, который особенно ярко проявится в творчестве писателей «натуральной школы». К циклу казахских повестей примыкают и повесть В. И. Даля «Майна», рассказ «Осколок льду», талантливый очерк «Уральский казак» и др.
В. Г. Белинский, давая оценку творчества В. И. Даля, подметил тонкую наблюдательность, правду «частностей» в повестях из жизни народностей России: «Многие рассказы очень занимательны, легко читаются и незаметно обогащают вас такими знаниями, которые, вне этих рассказов, не всегда можно приобрести и побывавши там, где бывал Даль. Так, в рассказах «Майна», «Бикей и Мауляна» знакомит он нас с нравами и бытом кайсаков...».
Но не сказки и повести из жизни различных народностей России поставили В. И. Даля в ряды писателей, содействовавших делу демократизация русской литературы. К лучшим произведениям В. И. Даля относятся era повести, рассказы и очерки из простонародного быта, написанные им в 40-е годы.
Конец 30-х —40-е годы XIX века в России характеризуются дальнейшим ростом освободительного движения, обострением социальных противоречий, борьбой вокруг крестьянского вопроса. В 1839 году крестьянские волнения охватывают двенадцать губерний.
Передовая литература этого периода выражала настроения и чаяния лучших людей своего времени. Защита прав угнетенного народа, «безграничное, охватывающее все существо чувство любви к русскому народу, русскому складу ума», как писал Герцен, поиски положительного героя, борьба за освобождение женщины — вот основные проблемы литературы той эпохи. 40-е годы XIX века характеризуются окончательным развитием и упрочением гоголевского направления в литературе, демократических и реалистических ее тенденций, возникновением так называемой «натуральной школы». Это направление создало отвечающий новым жизненным требованиям жанр — «физиологический очерк», правдиво описывающий жизнь различных слоев общества.
Физиологический очерк в 30—40-е годы был особенно интересен тем, что давал представление о типе русского человека. Социальные моменты, сословные различия отображены были в литературе еще очень незначительно. Но обрисовка типа требовала от писателя пристального изучения либо профессии того или иного героя, либо его национальных и этнографических особенностей. Это была в некотором роде первая ступень к «различному» сословному изображению русских людей. Поэтому такой живой интерес вызвали очерки и повести Е. Гребенки, Я. Буткова, Н. Некрасова.
Бытописательная повесть и физиологический очерк характерны и для творчества В. И. Даля этой поры. Его произведения выгодно отличались и от приподнятых, чисто условных, а порою и сентиментальных рассказов из быта простонародья Н. Полевого и М. Погодина. В очерках В. И. Даля содержалась прямая полемика с морализирующей тенденцией Греча и Булгарина. Этнографические зарисовки, воспроизведение быта, отличающиеся живостью описаний, лиричностью и верностью частностям,— только одна из художественных особенностей его творчества. На первом плане стоит все же обрисовка характеров, пристальный интерес к изображению отдельных типов. В этом заключается непреходящее значение его произведений. Но В. И. Даль не смог объяснить, какими причинами обусловлены особенности изображаемого им типа. Он умело уловил лишь внешний облик того или иного типа, лишь внешнюю сторону жизни. В. И. Даль своими беглыми зарисовками предвосхитил многие, ставшие нарицательными, образы произведений А. Н. Островского. Прототипы русского купца, самодура и скопидома выведены Далем и в образе Гаврилы Степановича Гребнева в повести «Отец и сын» (1848) и в образе своенравного, жестокого, самовлюбленного и вместе с тем бесшабашного купца Корюшкина в повести «Колбасники и бородачи» (1846).
В 1839 году в «Отечественных записках» В. И. Даль выступил с повестью «Бедовик». Главный герой этой повести — уездный чиновник Евсей Стахеевич Лиров, которого называют «беловиком», то есть неудачником в жизни. И вместе с тем это человек доброй души и благородных намерений.
Крестьянской теме посвящена повесть «Хмель, сон и явь» (1843). С любовью и интереснейшими подробностями рассказывается о жизни и быте крестьян среднерусской полосы, даны колоритные зарисовки с редкими этнографическими наблюдениями. Пафос этого произведения — в утверждении права литературы на изображение жизни низшего сословия, труженика, человека от земли. «Человек все один и тот же, — говорит Даль,—отличается один от другого либо тем, что бог ему даст,—и этот дар даруется не по сословиям; либо тем, что приобретешь наукой и образованием,—и если это собственность высших сословий, то по крайней мере способность, восприимчивость к тому всюду одинаковая; либо, наконец, отличается один от другого кафтаном,— и это различие, бесспорно, самое существенное, на котором основано многое». Даль выступает против тех, кому «жизнь простолюдина... кажется однообразною, незанимательною». Он видит «вечные заботы» крестьянина «о насущном хлебе», потому и помышлениям последнего «указан тесный круг» и «нет потребностей, кроме сна и пищи».
В этом произведении затрагивается очень важная для того времени проблема— уход крестьян на отхожие промыслы. В. И. Даль подробно рассказывает, как «в малоземельных губерниях наших значительная часть населения зарабатывает хлеб свой на чужбине». Тверитяне и новгородцы целыми семьями становятся летом штукатурами, зимой — сапожниками; владимирцы — плотниками и т. д. В повести явственно слышится сочувствие к крестьянству, умение показать, по выражению Белинского, «болезни и лекарства его быта», защита в крестьянине человеческих прав и достоинств и вместе с тем восхищение его умением выполнить любое дело, его врожденной изобретательностью и смелостью. В центре повести — семья крестьянина Воропаева. Один из сыновей, Степан Воропаев, хороший плотник, морально чистый и честный человек. Однако имеет одну слабость — любит выпить. Пружина сюжета — мнимое убийство Степаном своего друга Григория. В отношениях Григория и Степана подчеркнуто чувство товарищества, дружбы, взаимной помощи. Но обличающее впечатление от этой повести В. И. Даль ослабил тем, что попытался объяснить все несчастья и невзгоды только пьянством. «Перестав пить, Степан Воропаев вышел человеком и не только зарабатывал, что следовало на себя и на своих, но лет через восемь завел свою артель...» Писатель и не попытался вскрыть высказанные в начале повести намеки на то, что «есть, без сомнения, и другие причины этой страсти к переселению». А причины эти — нищета, малоземелье, бесправие крестьян.
Один из самых ранних физиологических очерков — «Уральский казак» (1-843) напечатан в сборнике «Наши, списанные с натуры». Само название сборника, в котором был помещен очерк, указывает на основную цель таких произведений — знакомство с различными слоями русского населения. Белинский отмечал, что этот мастерски написанный очерк «в «Наших» читается, как повесть, имеющая все достоинство фактической достоверности, легко и приятно знакомящая русского читателя с одним из интереснейших явлений в современной жизни его отечества».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
