72999 (701847), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

После нескольких секунд молчания и неподвижимости Пушкин приподнялся до половины, опираясь на левую руку. Его незамутненные глаза смотрели в упор на противника.

Дантес возвратился на свое место, стал боком и прикрыл свою грудь правой рукой, как это разрешали дуэльные правила. Данзас подал Пушкину новый пистолет взамен того, который при падении был забит снегом.

Опираясь левой рукой о землю, Пушкин стал прицеливаться и твердой рукой выстрелил. Дантес пошатнулся и упал. Пушкин, увидя его падающим, подбросил пистолет вверх и закричал: "Браво!" На какую-то долю минуты сознание его покинуло, придя в себя, он только спросил: – Убил я его? – "Нет, вы его ранили". – "Странно, – сказал Пушкин, – я думал, что мне доставит удовольствие его убить, но я чувствую теперь, что нет. Впрочем, все равно. Как только мы поправимся, снова начнем".

Прицел был верен, рука – тверда, но пуля. Пробив противнику локоть, ударилась о пуговицу его мундира и только раздробила ему ребро.

А Пушкин лежал на снегу и уже не слышал, что говорят секунданты. Вокруг стояли сосны. Только и было вокруг: сосны, снег и тишина…Какой-то мужичонка вышел из-за сарая и остановился как вкопанный. Чего испугался он? Ветер развеял пороховой дым, все было тихо… В воздухе зареяли белые снежинки. Северная наша природа словно прощалась с поэтом, так глубоко понимавшим ее.

Поединок был окончен, так как рана Пушкина была слишком серьезна, чтобы продолжить. Сделав выстрел, он снова упал. После этого два раза он впадал в полуобморочное состояние, и в течении нескольких мгновений мысли его были в помешательстве. Но тот час же он пришел в сознание и более его не терял.

Кровь из раны Пушкина лилась обильно. Надо было раненого, но на руках донести его до саней, стоявших на дороге на расстоянии полверсты с лишком, было затруднительно.

Данзас с д`Аршиаком подозвали извозчиков и с их помощью разобрали находившейся там из тонких жердей забор, который мешал саням подъехать к тому месту, где лежал раненый Пушкин. Общими силами усадив его бережно в сани, Данзас приказал извозчику ехать шагом, а сам пошел пешком подле саней, вместе с д`Аршиаком. Пушкина сильно трясло в санях во время более чем полуверстного переезда по дороге по скверному пути. Он страдал не жалуясь.

Дантес при поддержке д`Аршиака мог дойти до своих саней и ждал в них, пока не кончилась переноска его соперника.

У комендантской дачи стояла карета, присланная на всякий случай старшим Геккереном. Дантес и д`Аршиак предложили Данзасу воспользоваться их каретой для перевозки в город тяжело раненого Пушкина. Данзас нашел возможным принять это предложение, но решительно отверг другое, сделанное ему Дантесом, – предложение скрыть его участие в дуэли. Не сказав, что карета была барона Геккрена, Данзас посадил в нее Пушкина и, сев с ним рядом, поехал в город.

Дорогой Пушкин, по-видимому, не страдал; по крайней мере, Данзасу это не было заметно. Он даже был весел, разговаривал с Данзасом и рассказывал ему анекдоты.

В шесть часов вечера карета с Данзасом и Пушкиным подъехала к дому князя Волконского на Мойке, где жил Пушкин. У подъезда Пушкин попросил Данзаса выйти вперед, послать за людьми вынести его из кареты и предупредить жену, если она дома, сказать ей, что рана не опасна.

Сбежались люди, вынесли своего барина из кареты. Камердинер взял его в охапку

– "Грустно тебе нести меня?" – спросил его Пушкин. Внесли в кабинет. Он сам велел подать себе чистое белье; разделся и лег на диван…

Пушкин был на смертном одре.

Когда его привезли домой, доктор Арендт и другие после первого осмотра раны нашли ее смертельной и объявили об этом Пушкину, который потребовал, чтобы ему сказали правду относительно его состояния. Пушкин поблагодарил врача за щедрость, повернулся к книгам и сказал: "Прощайте, друзья". Но жизнь еще не покидала его.

Съехались близкие. Придворный врач привез записку от императора, которую было велено привезти обратно во дворец после прочтения. Он велел вынуть из стола какие-то бумаги сжечь при нем. Спросил последние распоряжения Пушкина, он ответил:

– Все жене и детям.

Иногда он подзывал к себе жену и говорил ей, чтоб она не винила себя в его смерти. Он сказал ей: "Носи по мне траур два или три года. Постарайся, чтоб все забыли про тебя. Потом выходи опять замуж, но не за пустозвона". Потом просил, чтоб она пошла к себе отдохнуть. Она уходила, а когда он начинал дремать, снова подкрадывалась к дверям его кабинета, стояла у дверей, и достаточно было легкого шороха ее платья, чтобы он узнал ее.

Врачи не давали ни малейшей надежды на выздоровление: рана была смертельной. Пушкин с необыкновенным мужеством переносил мучения и смертную тоску. Доктор И.Т. Спасский, лечивший умирающего Пушкина, вспоминал: "Больной испытывал ужасную муку. Но и тут необыкновенная твердость его души раскрылась в полной мере. Готовый вскрикнуть, он только стонал, боясь, как он говорил, чтоб жена не услышала, чтоб ее не испугать. Он всегда повторял: "Бедная жена, бедная жена. Она, бедная, безвинно терпит и может еще потерпеть во мнении людском".

Можно ли было спасти Пушкина? На этот вопрос ответили известные советские хирурги. Через 100 лет после смерти поэта. В 1937 году, академик Н.Н. Бурденко сообщил академии наук, что меры, принятые врачами Пушкина бесполезны, а в наши дни даже хирург средней руки вылечил бы его.

Потом он сказал, что хочет проститься с близкими. Они входили к нему один за другим, каждому он пожимал руку и говорил: "Прощай. Будь счастлив". Некоторые, не в силах удержать рыдания, выходили из комнаты, другие плакали здесь же, возле него. Детей к нему принесли полусонных, он каждому клал руку на голову и смотрел в глаза.

Так прошел еще день и еще вечер. Двери его квартиры не запирались. Приходили какие-то незнакомые люди, толпились в передней, спрашивали шепотом – что Пушкин? Есть ли надежда? Весть о том, что он при смерти облетела весь город. Никто не знал, что это за посетители, иногда бедно, дурно одетые, в студенческих и чиновничьих мундирах, они входили и входили, притихшие, с тоской и надеждой в глазах.

И опять прошла ночь, вторая ночь его страданий. Народ все прибывал. Уже пришлось отворить двери в залу. Вся набережная мойки под его окнами была запружена толпой, кареты не могли подъехать к дому.

К полудню 2-го сознание все чаще покидало умирающего. Всего за три четверти часа до смерти Пушкин сказал: "Позовите жену, пусть она меня покормит" – и взял в рот несколько ягод морошки. Перед самым концом он брал руку Даля, сидящего подле него, сжимал ее, бормотал

– Ну подними же меня, пойдем, да выше, выше, – ну пойдем.

Очнувшись он сказал:

– Мне было пригрезилось, что мы с тобой поднимаемся по этим книжным полкам, высоко – и голова закружилась.

Пульс стал падать и скоро совсем не ощущался. Руки начали холодеть. Минут за пять до смерти Пушкин попросил поворотить его на правый бок и тихо сказал

– Кончена жизнь.

– Да, кончена, – сказал Даль, – мы тебя поворотили…

– Кончена жизнь!.. – произнес Пушкин внятно. – теснит дыхание…

Это были последние слова Пушкина. Часы показывали два часа сорок пять минут ночи. Дыхание прервалось. Самый переход его от жизни к смерти был таким тихим, что друзья даже не заметили, как он перестал дышать.

– Что он? – тихо спросил Жуковский.

– Кончилось, – ответил Даль.

Андреевский тихо закрыл ему глаза.

10 февраля (29 января старого стиля) в два часа 45 минут дня Пушкина не стало.

Гроб с его телом установили в гостиной. Он был в любимом своем коричневом сюртуке. Лицо было очень спокойным, каким не видели его давно: он перестал страдать, тоска, гнев – все, что отравляло ему жизнь последние годы, кончилось. В молчании стояли друзья вокруг него. Спит Егоза… примолк Сверчок. Веки опущены, губы плотно сжаты. Никогда, никогда уже не воскликнет он звучным своим голосом, самая память о котором неизгладима:

И мниться очередь за мной, –

Зовет меня мой Дельвиг милый,

Товарищ юности живой,

Товарищ юности унылой,

Товарищ песен молодых,

Пиров и чистых помышлений,

Туда, в толпу теней родных, –

Навек от нас утекший гений.

Тесней, о милые друзья,

Тесней наш верный круг составим,

Почившим песнь окончил я,

Живых надеждою поздравим.

А незнакомые люди все шли и шли проститься с ним; в недоумении смотрели друзья на этот нескончаемый поток посетителей, и мало-помалу, даже в горькие эти минуты, радостно становилось у них на сердце. Это шли все те, к кому донеслось его могучее поэтическое слово, которое вывел он на просторы России. Не было никакой возможности вместить в маленькой гостиной всю эту толпу; гроб, обитый красным бархатом, перенесли в переднюю. Не с парадного – с черного входа шел к гробу народ, со двора, через дверь, на которой углем было нацарапано "Пушкин". Сколько их, не узнанных им при жизни друзей, прошло через эту дверь? Считали – тридцать две тысячи. Иностранные наблюдатели говорили: пятьдесят тысяч. А они все шли, шли, день-ночь, день-ночь, и некоторые из них даже отрывали куски сукна от его сюртука – память о мертвом, а некоторые, отходя от гроба, сжимали кулаки, проклинали его убийц и вслух говорили о возмездии.

В этот день на набережной возле дома Пушкина видели молодого гусарского офицера. Он был бледен. Когда знакомый литератор, только что вышедший от Пушкина, сказал ему, что поэта уж нет, умер пол часа назад, он долго стоял у перил, пораженный страшной вестью. Потом ушел, а на утро по городу разнеслись в списках гневные, поистине пушкинской силы стихи:

Погиб поэт! – невольник чести –

Пал, оклеветанный мольвой,

С свинцом в груди и жаждой мести,

Поникнув гордой головой!

В тот же день, когда тысячи людей шли прощаться с телом Пушкина, вереница карет стояла у подъезда голландского посла, дворцовая чернь в гостиной Геккерена выражала свои восторги по поводу благополучного для его "сына" исхода дуэли. Но мало-помалу тревожными становились речи, с опаской подходили к окнам, шептались по углам, спешили разъехаться. Какие-то люди собирались в кучки на мостовой против посольства, что-то угрожающее было в их взглядах, в их движениях. Новые гости передали слух: толпа на Мойке растет, тысячи и тысячи бог весть какого народа идет к гробу убитого. Сынок графа Строганова был там, своими глазами видел этих неизвестного звания людей, о которых говорил с брезгливостью. И столько было их, что будто бы пришлось проломать стену в квартире покойного, и будто бы уже сговор ходит в толпе – выпрячь коней, когда подадут погребальную колесницу, и гроб нести на руках.

Смятение передалось двору. С 14 декабря 1825 года не было еще такого волнения.

И тогда жандармы оцепили особняк голландского посла. Десять жандармов и переодетые в штатское полицейские шпионы окружили красный с золотом гроб поэта.

Друзья вынесли гроб на паперть, впереди шли Крылов и Жуковский. Кто-то ничком лежал на ступенях, всем телом вздрагивал от рыданий, – это был Вяземский.

Гроб внесли в подвал соседнего дома.

А ночью по темным улицам Петербурга проехали сани, на которых лежало что-то длинное, обернутое рогожей. Сидел на санях ямщик, сидел закутанный в тулуп Никита Козлов. Позади скакал жандарм, а еще отступя ехали другие сани, крытые.

Тело Пушкина приказано было вывезти из города тайно. Сопровождать – камердинеру его и Александру Ивановичу Тургеневу, другу покойного.

Ни один человек не видел – разве что будочник в полосатой своей будке, – как выехали сани за заставу на заметенный снегом тракт Петербург – Псков.

Жандарм торопил ямщика. Один загнанный конь пал за Гатчиной. Когда над Петербургом вновь расцвело, тело Пушкина было уже далеко.

Приказано было похоронить в Святогорском монастыре, рядом с матерью, которую он сам проводил в прошлом году. Промерзлую землю не брали лопаты, пришлось рыть неглубоко – лишь до весны.

Александр Иванович Тургенев первым бросил на крышку гроба горсточку земли, другую завернул в платок. Две младшие дочери Осиповой, с которыми играл когда-то их веселый Михайловский сосед, опустили в могилу живые цветы. Тригорские и Михайловские крестьяне стояли вокруг, обнажив головы.

Жандарм был доволен. Похороны прошли согласно приказу. Два букета да несколько крестьянских слез не в счет. Все было тихо, только покряхтывали на ветерке монастырские древние сосны да стучал дятел.

Друзья-лицеисты переживали гибель Пушкина трагически.

Мореплаватель Матюшкин писал Яковлеву: "Пушкин убит! Яковлев! Как ты это допустил? У какого подлеца поднялась на него рука? Яковлев, Яковлев! Как мог ты это допустить?"

И.И. Пущин писал Малинковскому: "…если б я был на месте К. Данзаса, то роковая пуля встретила бы мою грудь: я бы нашел средство сохранить поэта-товарища, достояние России…"

"Светская чернь" была озабочена не гибелью Пушкина, а судьбой Дантеса.

Газетам было строжайше запрещено что-либо печатать о его смерти. Только одна успела в траурной рамке поместить всего лишь несколько строк: "Солнце нашей поэзии закатилось! Пушкин скончался, скончался во цвете лет, в середине своего великого поприща!. Более говорить о сем не имеем силы, да и не нужно; всякое русское сердце знает всю цену этой невознаградимой потери и всякое русское сердце будет растерзано…"

Свое последнее большое стихотворение "Памятник" Пушкин написал 26 августа 1836 года. Пушкин в этом знаменитом стихотворении с гордостью и полной уверенностью утверждает посмертную жизнь его "лиры", в которую он вдохнул всю свою душу, весь свой гений.

Пушкин велик как выразитель важной эпохи в истории русского народа. Пушкин – поэт, который свидетельствует всему миру о величие русского народа. В своей статье "Несколько слов о Пушкине" Н.В. Гоголь так писал об этом: "При имени Пушкина тот час осеняет мысль о русском национальном поэте. В самом деле, никто из наших поэтов наших не выше его и не может более назваться национальным; это право решительно принадлежит ему. В нем, как будто в лексиконе, заключалось все богатство, сила и гибкость нашего языка. Он более всех, он далее раздвинул границы и более показал все его пространство. Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явиться через двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла".

Являясь великим русским поэтом, Пушкин в то же время был и поэтом многонациональной России. В условиях николаевской эпохи гений его воплотил в своих созданиях высокий гуманизм и идею дружбы народов. О гуманизме творчества Пушкина свидетельствует все содержание его произведений, направленных прежде всего на пробуждение и развитие лучших человеческих чувств.

Характеристики

Список файлов реферата