72678 (701682), страница 3
Текст из файла (страница 3)
1. В классической аристотелевской схеме трагического катарсиса как «очищения посредством страха и сострадания» писатели нравственно-деревенской волны перемещают акценты в сторону сострадания, формула приобретает морально-религиозный вид «очищения посредством сострадания». Технически большая степень сострадательности произведений достигается за счет изображения максимально «человечных» персонажей.
2. Ставка на сострадание и православные традиции морали приводят авторов к использованию схемы религиозного очищения, описанной Ильиным. Религиозно-философское истолкование, в силу исторических особенностей, оказалось усвоено перечисленными авторами лучше, чем святоотеческое. По метафизической, мистериальной направленности «религиозный катарсис» близок к тому толкованию Аристотелева трагического очищения, которое предложил Лосев. Достаточно в толковании Лосева заменить понятие «всеобщая умная Сущность» на дефиницию «Бог», как лосевская схема сразу примет вид очищения, описанного Ильиным.
3. Как и в любой прозе, в вышеперечисленных произведениях (хоть и в меньшей мере) действует и «интеллектуалистическое очищение» – получение читателем чужого жизненного опыта во время чтения рассказов.
В третьей главе диссертационного исследования («Катарсис в малых формах «постмодернистской» прозы») таким же образом, как и в предыдущей главе, проводится анализ катарсических эффектах в малой прозе авторов другого литературного направления. Если творчество писателей-нравственников представляет собой продолжение традиций классической русской литературы, то Владимир Сорокин, Виктор Пелевин, Михаил Елизаров, Юрий Мамлеев и Виктор Ерофеев представляют собой совершенно противоположные эстетические и литературно-творческие установки. Хотя они никогда не объединялись ни в какую группу, но есть в их творчестве некая типологическая общность, позволяющая, несмотря на разность творческих индивидуальностей, отнести их к одной художественной доминанте.
В первом разделе («Катарсис в рассказе Виктора Ерофеева «Тело Анны, или конец русского авангарда») мы рассматриваем «очистительные схемы» и приходим к выводу, что с позиции классического катарсиса в этом рассказе совершенно нет «сострадания» к кому-либо, да и страх в рассказе не является основной формой воздействия. Главная причина этого – отсутствие героя, героя-человека, сочувствие к которому и вызывает сострадание. По методам психологического воздействия на читателя Виктор Ерофеев, как и все постмодернисты, во многом схож с авангардистами начала прошлого века. Исследователи авангарда пишут о том, что восприятие авангардистского произведения – это шок, характерная реакция – отторжение (по крайней мере, авангардисты на это рассчитывают), реципиент подвергается агрессии как этической, так и эстетической. С одной стороны, «серьезный» читатель отторгает текст, который находится вне его системы координат, с другой – ироническое отношение к тексту сразу превращает его в нормальный, удобоваримый и вполне приличный. Неважно, что некая Анна в конце пожирает некоего «любимого человека», в конце концов, это даже не люди, а символы, абстракции. Момент удовольствия содержится в потенциальной возможности превратить все в смелую веселую игру, а момент неудовольствия – в том, что заставляют сопереживать («а вдруг Анна такой же человек как все мы, мучается, страдает» – сознательные и бессознательные установки «реалистичной» литературы могут незаметно срабатывать даже в откровенно постмодернистском тексте), для того, чтобы быть мгновенно отвергнутым, и обе эти стратегии накладываются друг на друга. В рассказе именно «абсурд» становится причиной нового, постмодернистского, катарсиса, который проявляется у Ерофеева. Можно предположить, что действует этот катарсис в соприкосновении с реальностью, где, несмотря ни на что, все еще остается логика и некая гармония. «Очищение» после причастия «абсурдом» происходит в соприкосновении с простыми предсказуемыми вещами и истинами, механизм такого катарсиса аналогичен механизму «негативного катарсиса».
Во втором разделе («Катарсис в рассказе Михаила Елизарова «Жизнь радостна») анализу «очистительных схем» подвергается творчество «русского Альдо Нове» – короткие абсурдные рассказы, которые как нельзя лучше подходят для изучения катарсических эффектов нетрадиционной современной русской литературы, основанных не на классических аристотелевских «страхе и сострадании» и не на разработанной Выготским теории о том, что «противоположные аффекты, вызываемые в читателе соответственно формой и содержанием рассказа, в заключительной точке сталкиваются и взаимоуничтожаются». Конфликт формы и содержания закладывается с самого начала, но не он становится основополагающим в развитии катарсического эффекта рассказа, хотя свою роль тоже играет, но не так, как в классических произведениях. Елизаров с самого начала вводит читателя в мир трагического абсурда, используя установки «негативного катарсиса»: после рассказа Елизарова, где тупое, но жизнерадостное «зло» раз за разом побеждает «добро», в геометрической последовательности увеличивая само себя, возвращение к реальности, где, во-первых, зло не всегда такое уродливое, и, во-вторых, не всегда побеждает, становится приятным и комфортным. Основная методика очищения в творчестве Елизарова – очищение через абсурд. Основой в данном случае выступает теория негативного катарсиса: по основной версии после безумно-абсурдного текста серая жизнь воспринимается как допустимая альтернатива бесконечной шизофрении произведения.
С другой стороны, негативный катарсис есть способ освобождения, «очищения» читателя, вступающего в контакт с текстом, «очищающим», хотя бы на время его восприятия, от «морального закона». В таком случае «негативный катарсис» выступает как одна из разновидностей «интеллектуалистического» катарсиса. Негативный катарсис (очищение абсурдом) в качестве одной из разновидностей «переживания чужих миров и жизней» становится основополагающим инструментом «очищения» у Елизарова, и в этом случае автор легко вписывается в парадигму русского постмодерна: Виктор Ерофеев – Елизаров – Сорокин – Пелевин – Мамлеев, пусть по времени творчества парадигма строится в другой последовательности, но по отношению к абсурду как инструменту творчества дело обстоит именно так.
В третьем разделе («Катарсис в рассказе Владимира Сорокина «Геологи») анализируются катарсические механизмы в малой прозе Сорокина. Он идет дальше Виктора Ерофеева, у которого абсурд не переходит во что-то большее и не указывает ни на что более значимое. Если у Ерофеева абсурд в текстах лишь самоцель или некая пародия реальности, именно той, советской реальности, то Сорокин идет намного глубже, за сорокинским текстовым абсурдом уже скрывается хаос (в греческой мифологии – зияющее пространство, первичный источник всякой жизни в мире, беспредельное изначальное пространство, из которой образовалось все существующее) в то время как абсурд всего лишь «нелепость». Разрушая любой дискурс, Сорокин использует абсурд как инструмент и промежуточную цель, посредством абсурда приходит к хаосу и пустоте (о степени синонимичности этих понятий можно долго спорить, но во многом они схожи). У Сорокина за пределы дискурса некуда выйти – но, преодолевая дискурсивные структуры, можно сравнительно просто выйти непосредственно к мифологическому хаосу, принципиально не поддающемуся артикуляции, оставляющему лист бумаги белым. Уничтожая одну реальность и «текстовость» в своих рассказах, Сорокин не предлагает нам ничего нового: не морализаторствует, не учит, не обещает спасение, потому что всего этого нет в сорокинском мире. «Геологи», как и дзенские коаны, лишь указывают направление, путь, вот только возникает вопрос: если цель автора только разрушить ложные представления, то что он может предложить взамен? Дело в том, что ничего – пустоту, но пустоту еще нашу, европейскую, древнегреческую – не пустоту дзен-буддистскую.
Цель Сорокина – указание пути к пустоте «пустой», отрицание обычной логики: читатель достиг катарсиса, понял, что логически выстроенный мир вокруг – лишь видимость, а дальше, дорогой читатель, двигайся сам, можешь использовать это осознание для личного обогащения, а можешь, для поиска настоящего смысла, для Сорокина это уже не важно, его дело – сдвинуть воспринимающего с пути обыденного сознания, повернуть его лицом к пустоте, хаосу.
В четвертом разделе («Катарсис в рассказе Юрия Мамлеева «Ковер-самолет») подобному анализу подвергается творчество представителя «метафизического реализма» Юрия Мамлеева. Чем ужаснее описываемые события, тем меньше они укладываются в голове читателя, меньше имеют возможных «объяснений», то есть переходят в область нечеловеческого, метафизического. Подводят к границе, тому самому надчеловеческому ужасу, за которым есть нечто, что никто не знает. По теории Выготского, все просто – Мамлеев пишет об ужасных событиях легко и обыденно, как о каждодневных делах. Именно такая противопоставленность обыденной формы и жестокого содержания рождает, если придерживаться теории Выготского, катарсический эффект произведения. Такое самосгорание противоположных аффектов и вызывает, по Выготскому, катарсическое действие. Но в произведениях Мамлеева легко вычленяется еще одна разновидность катарсического воздействия, так называемый негативный катарсис, или катарсис от противного, который рождается не в противопоставленности формы и содержания, а в глубоком несовпадении мира художественного и мира реального. То есть этот вид катарсиса рождается в соприкосновении с реальностью. Катарсис в данном случае рождается не столько во внутритекстовом пространстве, сколько в контакте текста с окружающим реальным миром. «Ужасание» до физического неприятия, до физиологического отторжения может заставить читателя пережить очищение и оптимистично воспринимать реальность.
В пятом разделе («Катарсис в рассказе Виктора Пелевина «Вести из Непала») анализу подвергается проза Пелевина. Анализируя с точки зрения катарсических эффектов рассказ «Вести из Непала», мы будем часто обращаться к другим произведениям Пелевина: все-таки более показательными в плане именно «пелевинского» катарсиса выступают не рассказы, а более крупные формы, но в рамках данного исследования мы ограничились малой формой литературы – рассказом. Прелесть рассказа «Вести из Непала» в том, что по композиционным правилам он устроен как классический текст: с завязкой, кульминацией, развязкой. С почти аристотелевскими «узнаваниями». В «Вестях из Непала» происходит «узнавание смерти», этот момент одновременно и кульминация в композиционнном измерении. Пелевин, в отличие от Сорокина и Виктора Ерофеева, использует в своем тексте классические композиционные механизмы, тем самым как бы «удваивая» катарсический эффект своего рассказа, раздваивая. Первый катарсис – классический, внутритекстовый, почти аристотелевский – строится на «узнавании» смерти и, в классической парадигме, сострадании главной героине, ставшей во внутритекстовом пространстве настоящим «трагическим героем». Второй катарсис строится на классическом для русского постмодернизма, взаимодействии текста с реальностью: внетекстовый катарсис Пелевина – приобщение к пустоте. Двойственный катарсис Пелевина: классический текстово-сюжетный, построенный тех принципах, которые разобрал еще Выготский: противоположные аффекты, вызываемые в читателе соответственно формой и содержанием рассказа в заключительной точке, сталкиваются и взаимоуничтожаются, разнополюсные эмоции умирают. При этом как в химических реакциях выделяется некоторое количество определенной энергии, у Выготского – нервной. Такое самосгорание противоположных аффектов и вызывает, по Выготскому, катарсическое действие. Хотя вновь возникает вопрос о герое – вспомним, что и у Аристотеля, и в толкованиях Выготского герой – живой человек, которому можно сострадать, сочувствовать, бояться за него, а в нашем случае – герои рассказа – уже не люди, а нечто другое, но мы, читатели, узнаем об этом не с самого начала, что провоцирует развитие классического, «сопереживательного» катарсиса с одной стороны, с другой стороны это как бы текстовый «псевдокатарсис», который выводит нас на авторское послание иного порядка – надтекстовый катарсис.
Да, подобное действие пелевинского текста не вызывает сомнений, но внетекстовый катарсис – приобщение к пустоте, которая сама по себе отрицает любые бурно проявляющиеся эмоции. Приобщение к той самой пустоте и безмятежности, к которой стремятся буддистские монахи после переживания эмоций в сюжетной структуре рассказа – так задумал сам автор, для того, чтобы послетекстовое «пустотное» воздействие оказалось сильнее, потому то после любых ярко пережитых эмоций следует состояние опустошения.
Финальные выводы фиксируют особенности катарсического воздействия неклассической малой прозы. В главе о катарсисе в произведениях современных российских постмодернистов не зря выбран такой порядок расположения авторов: Виктор Ерофеев, Владимир Сорокин, Юрий Мамлеев и Виктор Пелевин. Именно в таком порядке строится парадигма постмодернистского «абсурдного» очищения.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
