72605 (701583), страница 4

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 4)

Твену бесспорно нравится это непрерывное кипение жизни, этот веселый задор, этот раскатистый смех. Та­кого звонкого хохота, такого шумного веселья, такой живой, сочной "простонародной" речи еще не знала американ­ская литература. В лице "дикого" юмориста Запада на­родная Америка — живая, здоровая, непосредственная — шумно и бесцеремонно утверждала себя в литературе.

На ранней стадии своего творчества Твен еще не до конца осознал глубину пропасти, отделявшей эту Амери­ку простых людей от другой Америки — стяжателей, фи­листеров и лицемеров. Но ростки бунтарских настроений уже пробиваются в его веселых "пустячках". В самой ма­нере Твена видеть вещи и говорить о них заключался вызов ханжеской, лицемерной, фарисейской морали аме­риканского обывателя.

Все искусственное и надуманное, всякая предвзятость суждений вызывают у писателя протест. Ему ненавист­ны догматы, каноны, штампы, любые попытки пригладить жизнь, придать ей мещански благовоспитанный облик. Уже на начальном этапе своей деятельности Твен вы­ступает как последовательный и непримиримый враг фальшиволицемерного, ханжеского "благочестия" буржу­азной Америки.

Даже в это время юмор не являлся для Твена са­моцелью и должен был играть в его творчестве отчасти служебную роль. У этого, казалось бы, столь беззаботного писателя было очень четкое представление о характере своей творческой миссии как юмориста. Он твердо ве­рил, что "чистые юмористы не выживают" и если юмо­рист хочет, "чтобы его произведения жили вечно, он дол­жен учить и проповедовать". Даже самые его безобидные юморески выполняют особое социальнокрити­ческое задание: они служат орудием разрушения догма­тов, условностей и всех видов лжи и фальши как в жиз­ни, так и в литературе.

В процессе освобождения от моральных, религиозных и литературных "стандартов" жизненная реальность как бы впервые находила свой истинный облик. С любознательностью Колумба Твен от­крывал новую Америку, в каждой самой скромной подроб­ности ее будничного быта обнаруживая неожиданное и за­нимательное содержание. В этом, как и во многом другом, он был последовате­лем "газетных" юмористов. Двигаясь вдоль колеи, проло­женной ими, он, подобно им, умел придать самым обще­известным истинам и сверхбанальным ситуациям оттенок неожиданности и сенсационности. При всем том реалистическое новаторство Твена не только несводимо к приемам "газетного" юмора, но в смысле своего художественного уровня несоизмеримо с ним. При всей полноте сюжетных совпадений рассказов Твена с другими произведениями американской юмори­стики они непохожи ни на один из своих прообразов. Даже в самых незначительных из его ранних рассказов проявляется несравненное умение Твена проникать в душу явлений, изображать их в индивидуальной неповторимо­сти, во всем богатстве их реального бытия. В гротескных, фантастических рассказах писателя закладывались основы поэтики реализма в формах, поражающих своей свежестью и новизной. Его образы обладают огромной выпуклостью и рельефностью, метафоры сочны и красочны до преде­ла, его сравнения отличаются неожиданностью и мет­костью. В метафорической структуре его речи есть нечто от "синкретического" мышления. Он обладает несравнен­ным умением сочетать несочетаемое, воспринимать явле­ния жизни в комплексе, делая это с непринужденностью и простотой, свойственной целостному, наивному, мифотворческому сознанию.

В рассказах Твена лягушка "дергает плечом наподо­бие француза", переворачивается, как оладья на сковород­ке, карманные часы отдают, как дедовское ружье, и вы­нуждают своего обладателя "положить на грудь слой ваты". Поразительная наблюдательность Твена, предель­ная острота его поэтического видения проявляются во внимании к деталям, в стремлении к подробному и точ­ному их воспроизведению. Его крошечные рассказы на диво вместительны. Штриховые зарисовки сделаны здесь со скрупулезной точностью, с обстоятельностью, казалось бы почти невозможной. Писатель успевает заметить, что сердитый старик, ворвавшийся в редакцию сельскохозяй­ственной газеты, прежде чем пустить в дело палку, ста­вит шляпу на пол и вынимает из кармана красный шел­ковый платок. "Свистопляска", происходящая в другой редакции — теннесийской газеты "Утренняя заря и Бое­вой клич округа Джонсон", не мешает ему разглядеть и трехногий стул, на котором сидел ответственный ре­дактор, "раскачиваясь... и задрав ноги на сосновый стол" и "еще один сосновый стол и еще один колченогий стул, заваленные ворохом газет, бумаг и рукописей". Он видит и деревянный ящик с песком, и чугунную печку с дверцей, державшейся на одной верхней петле, и ко­стюм редактора, датируемый "приблизительно 1848 го­дом", и его "косматую шевелюру", "порядком взлохма­ченную", вследствие того, что энергичный деятель прессы "в поисках нужного слова часто запускал руки в воло­сы". Реалистическая убедительность всех этих невинных наблюдений (особенно оттеняющая фантастичность и гротескность изображаемых событий), пластическая вы­пуклость беглых твеновских зарисовок поистине не имели параллелей в современной ему американской юмо­ристике.

В этом легко убедиться, сравнив юмореску Твена "Мои часы" (1870) с близким к, ней по содержанию рассказом юмориста 40-х годов Филдса. Героем рассказа является некий бедняк, на последние деньги купивший часы, об­ладавшие, согласно уверению продавца, "превосходным ходом". Но сделав эту покупку, он убеждается в том, что его надули самым безжалостным образом. Отныне его жизнь превращается в бесконечную цепь визитов к мо­шенникам-часовщикам, которые на все жалобы своего не­задачливого клиента отвечают одной и той же фразой: "Часы нуждаются в чистке". Услышав это заверение чуть ли не в сотый раз, бедняк приходит в отчаяние и отка­зывается от дальнейшей борьбы с судьбой, подсунувшей ему под видом часов некое орудие пытки. Сопоставляя рассказ Твена с типичным произведением рядового амери­канского юмориста, можно осознать величину дистанции, разделявшей рассказы великого писателя и характерные образцы традиционного "газетного" юмора. Внутри одной и той же сюжетной схемы происходит полное перераспре­деление акцентов. В рассказе Филдса все часовщики одно­лики, все говорят одно и то же; в рассказе Твена и сами они, и их реакции — разнообразны и индивидуальны. Один из них берет часы с выражением "свирепой радости" и стремительно "набрасывается" на них, другой совершает свое "черное дело" "невозмутимо и без­жалостно", третий сообщает, что механизм "вспучило", четвертый утверждает, что нужно поставить заплаты да недурно бы "подкинуть подошвы" и т. д. Кроме этих многочисленных героев здесь есть и еще один "герой" — сами часы. У них есть своя "физиономия", своя ярко выраженная индивидуальность, и писателя чрезвычайно интересуют все ее прояв­ления. Его явно занимают инициатива часов, их внутрен­няя раскованность, размах их деятельности, в результате которой они как бы получают власть над той силой, ко­торой они призваны служить, над самим временем. Уходя вперед, они опережают современную эру на тысячелетия, отставая — они плетутся в далеком прошлом. "Октябрь­ский листопад крутился в воздухе, а они уже радовались ноябрьскому снегу. Они торопили со взносом денег на квартиру, с уплатой по разным счетам. Я незаметно от­стал от времени и очутился на прошлой неделе. Вскоре я понял, что один-одинехонек болтаюсь посредине поза­прошлой недели, а весь мир скрылся из виду далеко впереди. Я уже поймал себя на том, что в грудь мою закралось какое-то смутное влечение, нечто вроде товари­щеских чувств к мумии фараона в музее, и что мне хо­чется поболтать с этим фараоном, посплетничать с ним на злободневные темы". В отношении Твена к ча­сам есть нечто и от любознательности первооткрывателя, и от наивного любопытства ребенка, который ломает и пор­тит вещь, чтобы узнать, как она устроена. Это впервые увиденное им устройство он демонстрирует во всех его де­талях.

Открывая мир заново, писатель подвергает рассмотре­нию каждое из явлений его жизни, стараясь при этом не упустить ни одной микроскопической подробности, ка­сающейся объекта его внимания. Приближая предмет к читателю, он всегда стремится повернуть его какой-то особой, новой, неожиданной стороной. Иногда эта цель достигается по­средством смещения пропорций. Дабы освежить характер читательского восприятия, Твен демонстрирует явление в увеличенном виде.

Одной из важнейших сторон его изобразительной ма­неры является особый эпически неторопливый ритм пове­ствования. Так, в "Укрощении велосипеда" одно ультранезначительное событие в жизни героя, о котором, казалось бы, и говорить-то не стоит, разрастается до мас­штабов своеобразной "Илиады", излагается с учетом всех его перипетий, периодов и этапов. "Мы тронулись с места зна­чительно быстрее, тут же наехали на кирпич, я переле­тел через руль, свалился головой вниз, инструктору на спину, и увидел, что машина порхает в воздухе, застилая от меня солнце...". Подобный отстраненный ра­курс восприятия, позволяющий как бы обновить представ­ления о привычных, примелькавшихся, по-будничному незначительных событиях жизни, распространяется на яв­ления не только материального, но и духовного мира читателя. Несравненный мастер комического диалога Марк Твен любит уточнять смысл отвлеченных понятий, под­вергая их буквальной расшифровке. Так, "война", проис­ходящая в мире теннессийской журналистики, из метафо­ры превращается в живую реальность и входит в малень­кий мирок газетной редакции во всеоружии своих кровавых атрибутов: резни, выстрелов, насилия, увечий и т. д. Предельная конкретность этой "хроникальной" за­рисовки помогает Твену с большой точностью и полнотой воссоздать гангстерские нравы американской прессы. Пе­реключение объекта в новый план, составляющее один из главных художественных приемов Твена в его рассказах, происходит и благодаря особым повествовательным принципам. В них чаще всего присутствует рассказчик, и имен­но это обстоятельство содействует созданию их юмористи­чески отстраненного рисунка. Писатель особенно любит по­казывать действительность через восприятие простодуш­ного, непосредственного человека, "простака", который ви­дит все вещи в их истинном виде и в бесхитростной, наив­ной манере повествует о своих жизненных впечатлениях. Этот прием имеет для Твена огромное, почти универсаль­ное значение.

"Простак" является центральным героем подавляющего большинства его рассказов и повестей. При­сутствие этого персонажа определяет повествовательную манеру Твена с ее особой устной интонацией. Даже в тех произведениях, где нет героя-рассказчика как самостоя­тельно действующего персонажа, сохраняется тот же на­рочито наивный тон, та же эпическая объективность лето­писца, с которой автор описывает самые нелепые и смеш­ные происшествия. Твен создал маску простака, человека доверчивого, неиску­шенного, недалекого и на каждом шагу попадающего в положе­ния крайне нелепые, но не унывающего при любых передрягах и к тому же способного при всей своей неопытности да и глуповатости в нужный момент как бы мимоходом обронить словцо или замечание, бьющее в самую точку.

Из столкновения наивной логики "простака" с логи­кой существующих жизненных отношений и рождается комический эффект рассказов Твена. В сознании "проста­ка" все явления преломляются самым неожиданным об­разом. Он видит мир по-своему, совершенно иначе, чем другие люди. Именно поэтому Твен так любит манеру повествования от первого лица. Она позволяет ему рас­крыть внутренний мир героев и показать комическое не­соответствие их жизненных представлений с законами жизни окружающего мира. Излюбленный образ творчества Твена — "простак" —ведет свое происхождение от раз­ных источников. Важнейшими из них являются традиция западного фольклора. "Простак" — один из постоянных персонажей американских юморесок. Его простота и наив­ность служат не только поводом для создания разнооб­разных комических ситуаций, но и маской, за которой скрывается ироническая ухмылка по адресу официального кодекса приличий. Дискредитация джентльменских пра­вил поведения осуществлялась в формах своеобразной клоунады, создававших предпосылки и для сценического использования этого приема. Не случайно поэтому маска "простака" особенно широкое применение получила у рассказчиков юмористов, в числе которых длительное время находился и Твен. Опыт, приобретенный писателем на этом поприще, несомненно, помог ему найти своего комического героя и, обогатив традиционный образ мно­жеством новых красок, поднять его до уровня большого реалистического искусства Америки.

Образы твеновских "простаков" возникли в точке скрещения просветительской и фольклорной традиций, и в художе­ственном отношении этот синтез оказался чрезвычайно плодотворным. Он стал почвой, на которой произросло великое множество характеров, являющих собою бесчис­ленные разновидности комедийного характера "простака". У Твена есть "простаки" легкомысленные, "простаки" серьезные, "простаки" верующие ("вдохновенные идиоты"), "простаки" скептики, "простаки" лукавые, под про­стотой которых скрывается немалая доля хитрости и плу­товства. Но при всем бесконечном разнообразии этих пси­хологических нюансов большинству из них присуще очень важное качество — способность к естественным реакциям и непредвзятым суждениям. Бесхитростное дитя природы "простак" Твена обладает природным здравым смыслом (в сколь бы нелепых формах ни реализовалось это ценнейшее свойство). Правда, его наивность и бесхитрост­ность нередко внушают ему излишнее доверие к окру­жающему миру.

Преисполненный самых оптимистических надежд, он блуждает по бюрократическим лаби­ринтам американских правительственных учреждений, уповая на то, что суровые представители власти велико­душно оплатят некий доставшийся ему по наследству счет ("Подлинная история великого говяжьего контрак­та", 1870). Благоговея перед мудростью полицейских и детективов, он отдает в их распоряжение все свое состоя­ние и остается гол как сокол. Но при всей нелепости жизненных представлений "простаков" их устами нередко глаголет истина. В их наивности подчас скрыта немалая доля здравого смысла, лукавства и иронии. Вот беспредельно наивный молодой человек, который служит секретарем у министра ("Когда я служил секретарем", 1868). Он ведет официальную пе­реписку с избирателями своего принципала. В тоне дру­жеской грубоватой фамильярности, с развязностью и не­принужденностью, совершенно неуместной для деловой корреспонденции, он пишет им: "Джентльмены! Какого черта вам понадобилась почтовая контора... Что вам дей­ствительно необходимо — так это удобная тюрьма". И пожалуй, в этом поразительном по своей неожи­данности заявлении есть изрядная доля правды. Быть может, не лишены основания и соображения другого ге­роя Твена — секретаря "сенатской комиссии по конхиологии", который считает, что "увеселительная поездка ад­мирала Фарагута вокруг Европы стоит стране слишком дорого" и что "если уж нужны поездки такого рода для офицеров морского флота, то дешевле и лучше было бы организовать для них прогулку на плотах по Миссисипи" ("Почему я подал в отставку"). Во всех этих бесхитрост­ных, невинных рассказах уже слышатся саркастические нотки. Характерная схема рассказа о "простаках" в ре­дакции Твена приобретала неисчерпаемые сатирические возможности. В ходе творческой эволюции писателя они проявлялись с растущей отчетливостью. Этот процесс начался очень рано, фактически в конце 60х — начале 70х годов.

Уже в ранних рассказах Твена "простак" был фигу­рой отчасти опасной для "американского образа жизни". Его не застланный предубеждениями взор проникал в скрытые глубины общественной жизни США. Попеременно становясь то незадачливым претендентом на пост гу­бернатора ("Как меня выбирали в губернаторы", 1870), то бедным трудящимся китайцем, жестоко притесняемым в "стране свободы" ("Приятель Голдсмита снова в чужой стране", 1870), то робким, доверчивым сотрудником буй­ной американской прессы ("Журналистика в Теннеси", (1869), "простак" в соответствии с привилегией дураков, шутов и клоунов выбалтывал горькие истины относитель­но отечественных порядков. Сам того, по-видимому, не за­мечая, он говорил о продажности прессы, о комедии вы­боров, о фиктивности парламентаризма, о засилье шарла­танства и невежества ("Как я редактировал сельскохо­зяйственную газету", 1870). С простецкой бесцеремон­ностью он вторгался в "неприкасаемую" область религии, показывая, что истинным содержавшем этого слова в США являются лицемерие, ханжество? и стяжательское своеко­рыстие. "Кто есть бог, истинный и единый? — вопрошает писатель.— Деньги — вот бог; Золото, банкноты, акции" ("Исправленный катехизис", 87). Картина, которая соз­давалась из многообразия наивных впечатлений "проста­ков", была несовместима не только с "традицией благо­пристойности", но и с официальной концепцией относи­тельно, совершенств американской цивилизации. Уже в самом начале своей деятельности Твен распознал ее дес­потическую сущность и способность к разрушению нрав­ственных первооснов человеческой личности. В его рас­сказах корруптирующему воздействию американского образа жизни подвергаются не только дети (мальчик из рассказа "Возмутительное преследование мальчика", (1870), с благословения и одобрения взрослых швыряю­щий камень во всеми гонимого китайца, но и взрослые, в том числе даже закаленный в боях редактор, чья бур­ная энергия (это прекрасное национальное качество) обо­рачивается кровожадным стремлением к физическому ис­треблению конкурентов.

Пропущенные сквозь наивное естественное сознание "простака", впечатления американской жизни создавали представление о противоестественности господствующего порядка вещей, о стране, в которой все поставлено на голову. Все с большей определенностью Твен утверждает, что насилие над здравым смыслом, над естественной при­родой вещей является законом духовной, интеллектуаль­ной жизни Америки.

Характеристики

Список файлов реферата