70892 (699904), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Архетипы функционально рассматриваются как первичные, архаичные формы адапта­ции человека к окружающей реальности. Поэтому изучать культурные архетипы можно пу­тем реконструкции влияния этой реальности (географической, геополитической, хозяйствен­ной, социальной, политической, религиозной, культурной и т.п.) на их формирование.

Культурные архетипы имеют символическую природу и обнаруживаются в области смысловых, ценностных ориентации. Это позволяет истолковывать и типизировать архетипы через «постижение» области символического.

Культурные архетипы особенно отчетливо проявляются в комплексах-аффектах, вы­званных ситуациями-раздражителями или словами-раздражителями и являющихся формами субъективного проживания человеком своих архетипических структур. Интерпретация реак­ции человека на эти раздражители также дает возможность для выявления культурных архе­типов.

Большое влияние на формирование русского культурного архетипа оказало принятие в Х в. христианства, которое пришло на Русь из Византии в православной форме.

Принятие той или иной религии в качестве государственной и национальной влечет за собой далеко идущие последствия не только в сфере веры, но и во всей духовной жизни.

Давно замечено, что любая национальная культура заимствует только те элементы чу­жих культур, к восприятию которых она уже подготовлена всем ходом собственного разви­тия, то есть имеет некий горизонт культурных ожиданий.

Православие, включив в свою сферу все слои русского народа, все общество, не захва­тывало человека целиком. Проникновение православия в толщу народной жизни не было всеобъемлющим. Оно руководило лишь религиозно-нравственным бытом русского народа, регулировало времяпрепровождение и праздничное настроение, семейные отношения, слабо отражаясь в ежедневном обиходе, не оставляя заметных следов в его будничных привычках и понятиях, предоставляя во всем этом свободный простор самобытному национальному творчеству, основанному на языческой экзальтации почвы и духа.

Восточно-христианское влияние в большей степени обнаружилось в Московский пери­од русской истории, в XV-XVI вв., когда сама Византия уже пала под ударами турок. Это воздействие осуществлялось прежде всего через культуру, Византия, утонченная и порочная, соединявшая в себе богословие с оргиями, создала уникальную культуру. Взяв важнейшие моменты человеческого бытия - рождение, смерть, обращение души к богу, -она окружила их такой высокой поэзией, возвела их к такому великому смыслу, к какому они дотоле нигде не возводились. (В.Розанов).

В восточно-христианской культуре земное существование человека, рассматривавшее­ся как эпизод на пороге вечной жизни, не представляло самоценности. Поэтому жизненно основной задачей была подготовка человека к смерти, которая расценивалась как начало этой жизни. В качестве смысла земного существования человека признавались духовные стремления к смирению и благочестию, ощущение собственной греховности и аскетизм.

Отсюда в православной культуре появилось пренебрежение к земным благам, посколь­ку земные блага ничтожны и скоротечны, отношение к труду не как к средству созидания и творчества, а как к способу самоуничижения и самодисциплины.

На основе противопоставления божественного (скрытого) и земного (доступного непо­средственному восприятию) в византийской культуре особенно отчетливо обнаруживалось стремление к вскрытию истинного (мистического) смысла явлений. Из иллюзорного облада­ния истиной вытекала нетерпимость, закрепленная в православном культурном архетипе, ко всякого рода инакомыслию, которое трактовалось как ересь, как уклонение от благого пути.

Рассматривая свою культуру как высшую, византийцы сознательно ограждали себя от иноземных влияний, в том числе и культурных. Эта нормативно-ценностная автаркия на уровне «коллективного бессознательного» порождала в православном культурном архетипе черты мессианизма.

С православием на русскую почву была перенесена и идея соборности, под которой обычно подразумевается коллективное жизнетворчество и согласие, единодушное участие верующих в жизни мира и церкви.

В этом смысле соборность противопоставлялась индивидуальному мудрствованию с его рассудочной, по православным представлениям, абстрактной спекуляцией.

Соборное переживание и поведение ориентировалось не на рассудок, а на «движение сердца» и эмоции, - но в то же самое время стремилось всегда к конкретности, осязательно­сти религиозных актов, к их согласованию с обычаем, «исконными» привычками, а не с от­влеченными принципами.

Восточно-христианской соборности, духовному синтезу («всеединству») соответство­вала и своеобразная глобальная форма прагматизма, часто переживаемого как своеобразный религиозный экстаз. Особенностью православной России в этом плане был прагматический подход к разного рода философским концепциям, в особенности к социальным доктринам, воплощение которых в жизнь сопровождалось доведением определенной тенденции до по­следнего предела.

Православная традиция соборной интеграции нашла выражение и в характерном для русской культуры сращивании понятий красоты, добра и мудрости в слове «благолепие». Эту особенность православного миросозерцания С. Булгаков определил как «видение умной красоты духовного мира».

Православие, духовно организуя религиозно-нравственный быт русского народа, спо­собствовало усвоению им такой системы духовных ценностей, которая, наложившись на языческую культурную среду, привела к формированию особого - иоанновского, мессиан­ского - типа русского человека.

В православии очень сильно выражена эсхатологическая сторона христианства. Поэто­му русский, иоанновский человек в значительной степени апокалиптик или нигилист. Он об­ладает в связи с этим чутким различением добра и зла, зорко подмечает несовершенство зем­ных поступков, нравов, учреждений, никогда не удовлетворяясь ими и не переставая искать совершенного добра.

Признавая святость высшей ценностью, русский человек стремится к абсолютному до­бру, и поэтому не возводит земные, относительные ценности в ранг «священных» принци­пов. Он хочет действовать всегда во имя чего-то абсолютного. Если же русский человек усомнится в абсолютном идеале, то может дойти до крайнего охлократизма и равнодушия ко всему и способен невероятно быстро пройти путь от невероятной терпимости и послушания до самого необузданного и безграничного бунта.

«Русский человек любит вспоминать, но не жить» (А. Лехов). Ом не живет настоящим, а только прошлым или будущим. Именно в прошлом он ищет нравственное утешение и вдохновение своей жизнедеятельности. Устремленность в будущее, постоянный поиск луч­шей жизни сочетается у русского человека с неукротимой верой в возможность ее достиже­ния.

Вечный поиск идеала - благодатная основа возникновения различного рода социаль­ных утопий и мифов. Культ прошлого и будущего в русской утопической культуре делает настоящее объектом критики и порождает в архетипе русского человека, соответственно, две жизненные установки: постоянное учительство как проповедь нравственного обновления с готовыми на все случаи жизни социальными рецептами, и перманентные сомнения, искания, постоянная постановка вопросов без ответов. Сомневаться и учить, учить и сомневаться -вот две его устойчивые склонности.

Иоанновский, мессианский человек чувствует себя призванным создать на земле выс­ший божественный порядок, восстановить вокруг ту гармонию, которую он ощущает в себе. Поэтому его одухотворяет не жажда власти, но настроение примирения и любви. Иоанновского человека движет чувство некоей космической одержимости. Он ищет разобщенное, чтобы его воссоединить, осветить и освятить.

Борьба за вселенскость - основная черта иоанновского, мессианского человека. Вместе с тем, стремясь к бесконечному и всеобъемлющему, он боится определений, отсюда - гени­альная перевоплощаемость русских людей.

Иоанновскому, мессианскому типу, сложившемуся в России, противостоит прометеев­ский, героический человек Запада (В. Шубарт). Он видит в мире хаос, который должен оформить своей организующей силой. Героический человек полон жажды власти, он удаля­ется все дальше и дальше от бога и все глубже уходит в мир вещей. Секуляризация - его судьба, героизм - его жизненное чувство, трагика - его конец.

От русского человека иоанновского типа отличается и восточный человек. Мессианст­ву и одухотворенности русского человека, героизму и экспрессивности западного восточный человек противопоставляет «универсальность» («безвкусность»).

В восточной культуре «безвкусность» - пример мироощущения, ориентированного на сохранение гармонии мира, обладающего внутренним динамизмом развития, поэтому не требующего произвола человеческого вмешательства. В морально-религиозном плане «без­вкусность» - это признак совершенного вкуса, его универсальности, это высшая доброде­тель, ибо «вкус» есть предпочтение, а любая актуализация - ограничение.

В культурной традиции Востока «безвкусность» является положительным качеством. Это - ценность, которая в жизни реализуется в практике неосознанного социального оппор­тунизма, что означает принятие или устранение от дел с максимальной гибкостью и ориен­тацией исключительно на требование момента.

Поэтому если добродетелями западного человека являются энергичность и интенсив­ность, мода и сенсация, восточного человека - точная середина и посредственность, бес­шумность и увядание, то добродетели русского человека - пассивность и терпеливость, кон­серватизм и гармония.

Литература

1. Ключевский В.О. Русская история: Полный курс лекций. В 3 тт. - М., 1996.

2. Культурология: Курс лекций /Под ред. А.А. Радугина. - М.: Центр, 1999.

3. Культурология: История и теория культуры. - Учебное пособие. - М., 1996.

4. Немировская Л.З. Культурология. История и теория культуры. - М.: Кадры, 1991.

5. Полищук В.И. Культурология: Учебное пособие. - М.: Гардарики, 1999.

Характеристики

Список файлов реферата