70581 (699627), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Кроме того, насыщенность жизни многими событиями, которые человек пытается как-то освоить, возрастание потребностей и возможностей в этом направлении приводят к возникновению еще одного феномена в культуре современного человека — синдрома хронической нехватки времени, постоянного «некогда», что особенно сказывается в сфере досуга. Мы пытаемся и посмотреть интересную телевизионную программу, и прочитать бестселлер, и пробежаться по магазинам, и встретиться с «нужными» людьми, и обзвонить всех, кого надо, и прочитать две-три газеты, и сделать что-нибудь по хозяйству... ну, мало ли что еще надо успеть сделать современному человеку! — так вот, за всеми этими занятиями часто не остается времени для главных дел, требующих, конечно, неторопливости и спокойствия. Некогда посидеть с друзьями, некогда побыть просто одному, некогда поговорить «по душам», написать письмо (телефон вообще убивает эпистолярный жанр, и это очень плохо со всех точек зрения); даже заняться серьезным воспитанием детей некогда; вообще некогда, говоря словами поэта, «остановиться, оглянуться...», осмыслить свою жизнь и подумать о смерти или как говорил один из героев Л.Тол­стого: «Некогда о душе подумать». В результате в известном возра­сте у многих людей возникает ощущение, что в жизни упущено что-то самое главное, что жизнь прожита не так, и теперь ничего уже не исправишь — это культурно-психологическое состояние в русской литературе ярко изобразили уже писатели конца XIX в., прежде всего Толстой и Чехов. Да и в целом культура становится «легковеснее», утрачивает былую основательность и фундаментальность.

Как же в свете всего сказанного оценивать повышение темпа жизни — как благо или как зло? До сих пор мы останавливались лишь на отрицательных сторонах этого явления, но в нем есть и положительные моменты. Это прежде всего более полное удовлетворение разнообразных потребностей человека, что для людей я деятельным складом натуры представляет источник удовольствия и эмоционального комфорта. Хорошо сказал об этом А.Т. Твардовский:

Я сердце по свету рассеять

Готов. Везде хочу поспеть.

Нужны мне разом юг и север,

Восток и запад, лес и степь,

Моря и каменные горы,

И вольный плес равнинных рек,

И мой родной далекий город,

И тот, где не был я вовек...

Но с другой стороны, тот же Твардовский говорил и о том, что человеку необходим «запас покоя», чтобы не спеша осмыс­лить жизнь, приняться за большой замысел, что излишняя то­ропливость несвойственна нормальному человеку, особенно рус­скому. И не случайно другой великий русский поэт А. Блок провозглашал: «За верность старинному чину!/ За то, чтобы жить не спеша!». В последней цитате, в частности, прослеживается очень характерная для русского образа жизни мысль: неспешная жизнь — это культурная традиция, это одно из коренных свойств русского национального характера. Поэтому в заключение разговора о темпе жизни — несколько русских пословиц на эту тему: «Поспешишь — людей насмешишь», «Поспешай медленно», «Тише едешь — дальше будешь», «Поспешность только при ловле блох нужна», «Скоро — хорошо не бывает», «Скоро, да не споро», а также одна восточная пословица (Востоку вообще свойствен очень неторопливый темп жизни) «Медленный верблюд уходит дальше быстрой лошади».

Еще одним важным параметром образа жизни является плотность населения и связанная с ней интенсивность общения человека с другими людьми. Этот параметр также обнаруживает тенденцию к увеличению с течением времени. Наша жизнь все больше и больше проходит на людях, а уединение становится все более редким состоянием. Культурологическое значение этого параметра также неоднозначно. Исторически первичными являлись тяга к общению с себе подобными, реализация стадного инстинкта, коммуникативные тенденции и центростремительные процессы в любой общности людей. Человек на ранних стадиях культурного развития был еще очень слаб и, как следствие, очень робок, оставаясь один на один с миром. Только вхождение в коллектив обеспечивало ему и материальный, и духовный комфорт. Тенденции этого рода прошли сквозь все века развития человечества вплоть до нашего времени. «Не добро человеку быть едину», — было сказано еще в Библии, и это остается верным и до сих пор, и вряд ли изменится в будущем: человек — существо стадное. Абсолютного одиночества в течение долгого времени человек, очевидно, вообще не может вынести, не утратив своей человеческой сущности,— Робинзон Д. Дефо — чистая фантазия, а на самом деле люди, оказавшиеся в его положении и пребывавшие в одиночестве несколько лет, утрачивали человеческий облик. Тяготение к себе подобным в значительной мере сохраняется и в современности, а иногда даже усиливается — примером тому могут быть всякого рода фанаты, объединенные то симпатией к московскому «Спартаку», то к очередной рок-звезде, то к тому или иному политическому течению и т.п. — стадный инстинкт реализуется здесь в полной мере, и человек чувствует себя счастливым именно в качестве составной части, «молекулы» толпы единомышленников, в ней он обретает душевный комфорт. Как бы ни относиться к конкретным проявлениям этого инстинкта, следует признать, что он существенно повышает стабильность личностной культуры. С другой стороны, и человек, взыскательный в поиске единомышленников и насчитывающий их не сотнями обезличенных, но единицами конгениальных личностей, также обретает комфорт в общении с ними — это удел достаточно тонких и культурно развитых натур, таких, например, как Онегин и Ленский в пушкинском романе. (Вспомним, что Онегин откровенно чуждался общества своих вульгарных и малокультурных соседей, да и Ленский «желал сердечно знакомство покороче свесть» именно с Онегиным, так как тот был единственным, кто в сельской глуши «мог оценить его дары».)

Однако в XIX в. и особенно в XX в. в культурной жизни людей, в первую очередь интеллигентных, стала все активнее проявляться противоположная тенденция: именно возможность одиночества стала рассматриваться как необходимая составляющая душевного комфорта. Объективной основой этого послужили все возрастающая плотность населения (особенно в городах) и интенсивность взаимодействий между людьми, хотя эти взаимодействия были абсолютно случайными (соседи по дому, попутчики в транспорте и т.п.). И вот уже на рубеже XIX—XX вв. французский литератор Ж. Ренар отмечает в записной книжке: «Люблю одиночество, даже когда я один» (очень примечательное рассуждение человеку свойственно вообще мечтать об одиночестве, когда его окружает множество людей, а когда он действительно остается один, его начинает через небольшое время тянуть обратно). Примерно в это же время русский писатель Г. Чулков в романе «Вредитель» вкладывает в уста главного героя следующее примечательное рассуждение: «Больше всего на свете я люблю комфорт. Разумеется, не надо понимать узко. Я, конечно, люблю основательно мыться, ежедневно принимать душ, разумно питаться, спать в хорошей постели, пользоваться библиотекой, но комфорт не только в этом. В тюрьме, конечно, ничего этого нет, но там нет и кое-чего поважнее — нет уединения».

На протяжении XX в. проблема одиночества обострялась практически во всех странах. Многим читателям, конечно, сразу же приходят в голову бараки и коммуналки, разного рода обязательные собрания, «персональные дела», связанные с «моральным разложением», общественный транспорт и т.п., но надо прямо сказать, что наша страна здесь не была каким-то исключением. Возможность уединения была столь же проблематична для японца или итальянца, сколько и для советского человека, а в США, например, была для «среднего человека», пожалуй, даже совсем недостижима (в частности, нью-йоркская подземка побила здесь все рекорды). К концу нашего столетия жизнь городского человека (а именно он составляет большинство в сколько-нибудь развитых странах) стала на девять десятых публичной, и не случайно наслаждаться по своему желанию одиночеством — одна из самых важных привилегий очень богатых людей. Разумеется, такую культурную ситуацию благополучной не назовешь, но каких-то обна­деживающих тенденций в этом смысле пока не наблюдается.

Жизнь человека в обществе себе подобных всегда подчинена определенным правилам, которые также составляют существенную часть образа жизни. В любой культуре формируется система долженствований и запретов, то есть в той или иной ситуации человек обязан что-то сделать или наоборот — ни в коем случае чего-то не делать. При этом законы официальные (уголовное право, например) играют меньшую культурологическую роль, чем правила и запреты, основанные на той или иной традиции и сложившиеся в значительной мере стихийно. Важнейшими регуляторами культурно-значимого поведения человека являются обычай и этикет, у которых, впрочем, много общего. И тот и другой предписывают определенное поведение в определенных ситуациях, только этикет по сравнению с обычаем более официален, касается обыкновенно высших социальных слоев и в этой связи несколько более системен и иногда даже зафиксирован в письменных документах. Кроме того, обычай более долговечен, этикет же меняется чаще (например, этикет придворного поведения при царе Алексее Михайловиче, при Петре I, при Екатерине II и т.п.). В том же, что касается строгости исполнения предписанного по­ведения, и этикет, и обычай практически равны, только в первом случае за нарушением может последовать официальное неодобрение и наказание, во втором же — осуждение, исходящее от частных лиц.

Многие черты регламентированного поведения, особенно бытового, не менялись веками и сохранились до наших дней. Особенно это касается действий, входящих в тот или иной ритуал, предписывающий очень жесткое соблюдение поведенческих традиций. Например, в русском ритуале похорон (помимо определенной системы церковных действий) полагается положить в гроб или на могилу только четное количество цветов, выносить покойника из дома вперед ногами, завешивать зеркала, пока в доме покойник, не нести гроб близким родственникам, не чокаться на поминках и т.д. Подобная регламентация поведения в культурно-бытовой сфере часто фиксируется в пословицах (например, пословица «Яйца курицу не учат» намекает на то, что младшие не должны спорить со старшими и давать им советы), приметах и разного рода поверьях («Не поминай черта к ночи — как раз накличешь», «Не свисти в доме — денег не будет» и т.п.).

Обычай, собственно, потому и называется обычаем, что он возник в незапамятные времена, поддерживается традиционно тем самым обеспечивает культурную стабильность. Особенно это касается замкнутых культур, где традиционное поведение имеет очень большой вес и культивируется постоянно. Вот как в романе «Обломов» описывает такое замкнутое и консервативное общество Гончаров: «Дайте им какое хотите щекотливое сватовство, какую хотите торжественную свадьбу или именины — справят по всем правилам, без малейшего упущения. Кого где посадить, что и как подать, кому с кем ехать в церемонии, примету ли соблюсти — во всем этом никто никогда не делал ни малейшей ошибки в Обломовке». Зато и нарушение обычая и своеобразного провинциального этикета (так сказать, правил «хорошего тона») немедленно вызовет негативную реакцию, граничащую с ужасом: «Они с радушием заколют отличную индейку для гостя побледнеют, как тот же гость самовольно вздумает сам налить себе в рюмку вина. Впрочем, такого разврата там почти не случалось: это сделает разве сорванец какой-нибудь, погибший в общем мнении человек; такого гостя и во двор не пустят».

Из приведенных примеров очень хорошо видно, что конкрет­ная регламентация поведения отражает прежде всего национальную традицию, национальный характер и менталитет. Разумеется, ест и общие для многих народов обычаи и правила хорошего тона, особенно в XX в., для которого характерен интернационализм и стирание национальных различий, но их все же меньшинство. В большей степени интернационализируется этикет (в частности, деловой), и в гораздо меньшей — правила поведения, связанные с культурно-бытовым укладом. Таким образом, обычай в поведенческой области служит фактором культурной самобытности и национального своеобразия культуры.

С точки зрения культурологии представляет интерес соотношение свободного и «заданного» поведения. Общая историческая тенденция здесь такова: с течением времени все большее значение приобретает поведение свободное, а сфера поведения заданного неуклонно сокращается. Это происходит прежде всего потому, что важные события в жизни человека все более перемещаются из публичной сферы в интимную. В то же время меняются и сами условия существования, диктуя новые поведенче­ские модели. (Частный пример: запрет не есть в шапке мы сплошь и рядом вынуждены нарушать, питаясь во всяких закусочных и бистро.) Сокращается количество ритуалов, упрощается обрядность. В публичной жизни также падает значение «ролевого поведения» (то есть поведения, обусловленного социально-бытовой функцией человека в данный момент — священник должен вести себя как священник, офицер как офицер и т.п.). В такой тенденции есть свои положительные стороны, раскрепощающие личность, дающие возможность вести себя естественно. Однако и наличие поведенческих стереотипов очень важно для культуры — через регламентированное поведение человек, как правило, приобщается к национальной традиции, что очень важно для его самоутверждения и ведет в конечном итоге к увеличению эмоционального комфорта.

Рассмотрим теперь еще один культурный феномен, являющийся составной частью образа жизни — еду и способ ее употребления. В философской литературе исследований об этом нет, социологи тоже дают здесь очень мало, и только художественная литература уделяет этой теме подобающее место. Между тем феномен еды — очень важная часть культурно-бытового уклада.

Основное и исходное значение еды — биологическое: она поддеривает жизнь человека. Но на основе этого значения очень рано, практически с момента возникновения человеческой культуры, формируется собственно культурологический ее смысл. (В этом, между прочим, одно из важных отличий человека от животного.). Поскольку еда является своего рода первоосновой человеческого существования, она в любой культуре обретает мистическое, символическое или метафорическое значение. На самых ранних стадиях развития культуры процесс потребления пищи значил для человека не только утоление голода, но и приобщение к бытию: так, сила съеденного животного как бы переходила к съевшему его человеку; злаки и плоды давали символическое приобщение к плодородным силам земли и т.п. Жертвоприношения в древних религиях также совершались предметами пищи — трудно представить, что в жертву богам приносились бы камни или даже золото (история с перстнем Поликрата — явное исключение из общей практики). Эта традиция перешла и в современные религии: так, в христианстве таинство причастия совершается хлебом и вином. Вообще вино, хлеб и соль представляют собой универсальные культурные символы: в дополнение к сказанному добавим, что во всех восточных культурных системах люди, между которыми во время трапезы стояла соль, становятся друзьями или даже братьями; напомним и о славянском обычае подносить гостям хлеб-соль , и о французской сказке «Хлеб, вино и соль», в которой именно соли отдавалось предпочтение, и о многих приметах и поверьях, связанных с этими продуктами питания: выбрасывать хлеб — грех, просыпать соль — к ссоре, вылить рюмку вина в угол на новоселье — задобрить домового и т.п.

Характеристики

Список файлов реферата