70275 (699357), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Однако как ни эксцентричны были художественные выставки, концерты, театры и книги, они не удовлетворяли эстетическим потребностям утонченного общества. Оно искало не изведанных еще ощущений, одухотворения чувств. Гедонизм стал новой философией жизни, он должен был прийти на смену аскетизму и скованности викторианской эпохи. Его целью был многообразный опыт страстей, именно опыт сам по себе, а не его плоды. Общество жаждало сильных впечатлений и рассчитывало найти их в зрелищах, где различного рода искусства в новых сочетаниях действовали одновременно на все чувства. Поэты, художники силятся подделаться под это настроение.

Основными направлениями в литературе и живописи XIX века были прерафаэлетизм, символизм, эготизм, мистицизм, символизм, декаденция и другие.

Стремления прерафаэлитов - возрождение средневекового настроения. Скульптура, живопись должны быть снова как в средние века формою богослужения или вовсе не быть. Произведение искусства имело значение лишь настолько, насколько в ней выражалась сверхчувственная мысль; не совершенство формы, а религиозное чувств, его вдохновившее, заслуживало внимания. Эти убеждения вошли в эстетику первых прерафаэлитов. Религиозное настроение - единственное содержание, достойное произведения искусства. Прерафаэлиты начинают изучать историю искусства с этой точки зрения и находят то, что они ищут в картинах предшественников Рафаэля - Фра Анжелико, Джотто, Боттичелли, Чимабуэ,Палауоло. Их плохо написанные или выцветшие от времени картины с их наивным изображением ада и рая, несомненно, дышат набожностью; им легко было подражать из за их несовершенства, в то же время они представляли сильное противоречие с тогдашними эстетическими вкусами. Разница между предшественниками Рафаэля и прерафаэлитами была в том, что первые отыскивали правильные способы рисования и живописи, а вторые пытались их забыть. Прерафаэлиты с величайшей точностью передавали и ландшафт, и предметы, окружающие изображаемых ими лиц. Эта добросовестная отчетливость выступает у прерафаэлитов столь же резко на первом плане, как и на заднем фоне, где ее быть уже не должно. Они намеренно вносили примитивизм в свои работы. Однако этот род живописи имел влияние на более поздних художников-реалистов. Ботанически верное изображение дерева, цветов и деревьев, правдивые скалы, горные образования и почвы, отчетливые узоры на коврах и обоях - все это заимствованно у прерафаэлитов и их теоретика Рескина, чьи убеждения позаимствовали позже английские эстеты, вроде Оскара Уальда. Прерафаэлизм - отпрыск немецкого и французского романтизма. Но в отличие от немецкого, французский не имел ни средневекового, ни религиозного оттенка, он больше тяготел к эпохе Возрождения. Из всех произведений Виктора Гюго только "Собор Парижской богоматери " и "Бургграфы" разворачиваются действительно в средние века. Склонность французского романтизма к эпохе Возрождения весьма понятна: это было время сильных страстей и больших преступлений, мраморных дворцов, шитых золотом платьев и опьяняющих пиров, - время, когда прекрасное господствовало над полезным, а фантастическое - над разумным, когда даже злодеяние казалось прекрасным потому что оно совершалось кинжалами из чеканной и дамасской стали, а яд подносился в кубках Бенвенуто Челлини.

Школа символистов появилось примерно так же, как и школа прерафаэлитов. Символисты считали, что назвать предмет - значит на три четверти ослабить удовольствие, доставляемое нам стихотворением, потому что вся прелесть заключается в постепенном отгадывании. Надо постепенно вызвать представление о предмете с помощью символа, чтобы изобразить нужное душевное настроение.

Символисты требовали более свободного обращения с французским стихом. Они восставали против пресловутого александрийского стиха с цензурою посредине и с неизбежным заключением фразы в конце, против запрещения, так называемого а-аканья, т. е. употребления двух гласных подряд, против закона о правильном чередовании мужской и женской рифмы. Они горячо защищают «свободный стих», с произвольною длиною и ритмом, равно как и нечистую рифму.

Другое требование эстетики символистов заключается в том, чтобы стих совершенно независимо от своего содержания вызывал одним сочетанием звуков определенное настроение. Слово должно действовать звуком, речь должна превратиться в музыку. Весьма характерно, что многие символисты дают своим книгам заглавия, которые должны вызывать музыкальные представления. Приведем для примера «Гаммы» Стюарта Меррилья, «Кантилены» Жана Мореаса, «Ночные колокола» Адольфа Ретте, «Песни без слов» Поля Верлена и т. п. Эта мысль пользоваться языком как орудием для достижения чисто музыкальных эффектов. Мы уже видели, что прерафаэлиты требуют, чтобы живопись и скульптура изображали не конкретное, а абстрактное, следовательно, принимали бы на себя роль письменного языка. То же совершают символисты, возлагая на слово задачу, принадлежащую нотам, и этим нарушая границы разного рода искусств.

Декаденция – наиболее популярное направление в литературе XIX века. Идеальный декадент изображен в книгах Ж.К. Гюисманса "A rebous", "La bas". Герой - последний представитель старинного французского герцогского рода и зовется Дезесентом.Он слабого телосложения, малокровен, нервозен, словом, наследовал истощение слабосильного рода. В последние два столетия члены этого рода женились только между собой и таким образом истощили последние остатки сил. "..В крови у них преобладала лимфа.." Герой растратил значительную часть своего состояния бессмысленными кутежами, наводившими на него только скуку, и скоро бросил общество, так как оно стало ему невыносимо. Его презрение к людям все возрастало. "Наконец он понял, что мир состоит, по большей части, из мошенников и дураков. Он не надеялся встретить в других своего томления, своей ненависти. Изможденный, недовольный, возмущенный пустотою мыслей, которыми он обменивался с другими, он стал постоянно везде скучать и делал себе надрезы на венах. Искусственное представлялось Дезесенту отличительным признаком человеческого духа. «Отвратительным однообразием пейзажей и небес природа истощила окончательно внимательное терпение утонченных людей. Какое вульгарное зрелище представляют люди, предающиеся исключительно своим профессиям; какую убогость ума представляет торговка, торгующая все одним товаром, как однообразна торговля деревьями и лугами, как повседневен склад гор и морей!".

Таким образом, он изгоняет из своей жизни все естественное и заменяет искусственным. Он спит днем и встает только вечером, чтобы ночью, в ярко освещенных комнатах своего дома сидеть, читать, мечтать. Он никогда не выходит из своего дома, никого не видит; даже старый слуга и его жена, ведущие его хозяйство, справляют всю работу когда он спит, так что никто не показывается ему на глаза. Он не получает ни писем, ни газет, не узнает ничего о внешнем мире. Аппетита у него никогда нет, но когда изредка проголодается, "он макает кусок жаркого, намазанный каким-то особенным маслом, в чашку чая (какая гадость!) чистейшей смеси Си-а-фаюна, Мо-ю-тана и Ханского, разных сортов желтого чая, доставленных из Китая в Россию с экстраординарными караванами».

Его столовая «походила на каюту с маленьким окном, в виде слухового». Эта каюта помещалась в другой комнате, окно которой находилось как раз напротив слухового окна каюты. В пространстве между стеной комнаты и стенкой каюты был устроен аквариум, так что дневной свет, проникая в каюту, должен был пройти через стекло закрытого окна и сквозь слой воды. Иногда, когда Дезесент случайно вставал уже после обеда, он через водопроводные трубы выпускал воду из аквариума, наполнял его чистой водой, которую окрашивал цветными эссенциями, чтобы таким образом получить по желанию впечатление зеленых, желтых, облачных и серебристых тонов, свойственных рекам, смотря по состоянию неба, большей или меньшей силе солнечных лучей, облачности,— словом, смотря по сезону и погоде. Тогда ему казалось, что он действительно находится в каюте, и он с любопытством следил за странными, снабженными часовым механизмом рыбами, плававшими мимо стекла слухового окна и застревавшими в искусственной траве, или же он вдыхал запах дегтя, вдуваемый в комнату, и рассматривал развешенные по стене олеографии, которые, как в кабинетах Ллойдов, изображали морские пароходы, совершающие рейсы в Вальпараисо и Ла-Плату.

Но эти механические рыбы — не единственное наслаждение герцога Дезесента, так глубоко презирающего «глупость и пошлость людей». Когда он хочет доставить себе особенное удовольствие, он сочиняет и исполняет «вкусовую симфонию». С этой целью он заказал ящик, наполненный большим числом бочонков с разными водками. Краны этих бочонков могут посредством особого приспособления открываться и закрываться одновременно, и под каждым краном стоит крошечная рюмка, в которую при открытии крана падает одна капля. Этот ящик назван Дезесентом его «вкусовым органом». «Орган находился в действии. Регистры с надписями «флейта», «горн», «небесный голос» были открыты. Дезесент пил то одну, то другую каплю, наигрывал себе внутренние симфонии, достигая во рту таких же ощущений, какие мы испытываем ухом при музыке. Каждая водка соответствовала, как он утверждал, звуку того или другого инструмента; терпкий кюрасо, например,— кларнету, звук которого кисловат и мягок, как бархат, кюммель — гобою, оглушительный звук которого гнусит; мятная и анисовая водка — флейте, так как они одновременно и сладки, и пряны, мягки и резки; для дополнения оркестр киршвассер бешено трубил, джин и виски рвали нёбо пронзительными звуками корнет-а-пистона и тромбона, а хиосраки и мастик гремели цимбалами и барабанами по слизистой оболочке рта со страшной силой ударов грома».

Дезесент не только слышит музыку водок, но и воспринимает носом цвет запахов. Наряду с вкусовым органом у него есть носовая картинная галерея, т. е. большое собрание бутылок со всевозможными эссенциями. Когда ему наскучили вкусовые симфонии, он принимается за носовую музыкальную пьесу. «Он сидел в кабинете у письменного стола... У него была легкая лихорадка, он мог приняться за работу... Своей прыскалкой он окружал себя запахом амброзии, лаванды и душистого горошка; таким образом, он получал впечатление луга; в этот луг он вводил смесь запаха туберозы, флёрдоранжа и миндаля, и тотчас же появлялась искусственная сирень, а липы колыхались, распространяя по земле бледный свой аромат... В эту декорацию, нарисованную крупными штрихами, он вдувал легкий дождь человеческого и почти кошачьего запаха, напоминавшего запах юбок и возвещавшего напудренную и набеленную женщину; стефанотиса, айапана, оппонакса, саркантуса и прибавлял намек серинги, чтобы придать этой искусственной жизни белил естественный цвет облитой потом улыбки (!) и веселья, разыгрывающегося при ослепительных лучах солнца».

Понятно, что при таком образе жизни Дезесент заболел. Его желудок не принимает никакой пищи, и, благодаря этому, он достигает апогея в любви к искусственному: он вынужден питаться клизмами из пептона, следовательно, способом, прямо противоположным естественному.

Я пропускаю разные подробности о звуках, воспринимаемых глазом, о его любимом вонючем французском сыре, об орхидеях, которые Дезесент любит, потому что они напоминают ему сочащиеся язвы, прыщи и т. п. Мы приведем лишь некоторые другие особенности вкуса типичных декадентов. «Как самая прекрасная ария,— говорится в романе,— может испошлиться и стать невыносимой, когда ею завладевают шарманки и публика ее напевает, так и художественное произведение, интересующее лжехудожников, не оспариваемое глупцами и вызывающее восторг толпы, утрачивает всякую прелесть для посвященных, становится вульгарным, почти отвратительным».

Декадент не имеет никакого понятия об искусстве. Чтобы знать, как ему отнестись к данному художественному произведению, он поворачивается к нему спиной и присматривается, как к нему относятся другие. Если художественное произведение вызывает восторг, то декадент относится к нему презрительно; если, наоборот, другие относятся к нему равнодушно или им недовольны, то он удивляется ему. Заурядный человек подчиняется в своих мыслях, чувствах, действиях толпе; декадент же — наоборот; оба они несамостоятельны и вынуждены постоянно сообразовываться с мнением толпы, но в отличие от заурядного человека декадент — заурядный человек в отрицательном смысле, т. е. и он сообразуется с мнением толпы, но в том смысле, что отрицает все то, что она признает, и постоянно злится в то время, как она по-своему наслаждается. Короче говоря, декадент в своем стремлении отличаться от других людей доходит до мании противоречия и до антиобщественных инстинктов, нисколько не наслаждаясь самим художественным произведением.

Дезесент иногда и почитывает. Ему, конечно, нравятся только произведения символистов и парнасцев самого крайнего оттенка, потому что они изображают «последние судороги старого языка, который, постепенно разлагаясь в течение веков, претворился в таинственные понятия и загадочные выражения св. Бонифация и умер...» Но в отличие от латинского языка «во французском этот процесс произошел сразу; великолепный стиль братьев Гонкур и одичалый стиль Вердена и Малларме сталкиваются в Париже, живут одновременно в одной и той же исторической эпохе».

Словарь терминов:

Характеристики

Список файлов реферата