69891 (699062), страница 4

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 4)

Естественно, что первобытные общины охотников, населявшие Европу в мадленское время, еще в большей степени, чем раньше, ока­зывались вынужденными искать защиты от ухудшавшихся условий кли­мата под навесами гротов и в скальных убежищах.

В их образе жизни еще определеннее сказываются условия суще­ствования полярных охотников, живущих за счет того, что им удается взять у суровой природы. Это обстоятельство делает понятным, почему мадленская культура в ее характерных проявлениях сложилась в со­ответствующее время только в тех областях Европы и Северной Азии, которые находились под непосредственным влиянием северного оледе­нения, тогда как вне этой территории, по другую сторону горных хреб­тов, опоясывающих Средиземноморье от Пиренеев до Кавказа, развитие этого общества шло иными, путями, выливаясь в иные формы.

Время мадленских памятников в Европе определяется их залеганием в верхних горизонтах пещерных наносов, где они встречаются всегда поверх отложений, содержащих остатки, относящиеся к более ранней поре палеолита.

В пределах европейской территории СССР мадленские поселения, хотя и не так хорошо еще известные, как оседлые стойбища охотников на мамонта предшествующей поры, все же, несомненно, обещают дать в ближайшее время ряд первоклассных по своему значению памятни­ков. С одной стороны, здесь уже давно открыты — правда для несколь­ко более раннего времени, но уже с чертами высокоразвитой „мадлен­ской" техники обработки камня и кости — остатки палеолитических становищ типа замечательной Мезинской стоянки. С другой стороны, в таких поселениях, как Елисеевичи, Тнмоновка, Супонево, относящих­ся, очевидно, к ранней мадленской поре, помимо разнообразных иных культурных остатков, имеются находки вещей изобразительного харак­тера (статуэтка женщины, пластины из слоновой кости, в частности с характерными мадленскими изображениями рыб), свидетельствующие о том, что „типичная" мадленская культура, правда все же в несколько особых ее проявлениях, имела распространение далеко на востоке Европы. Вместе с тем из сопоставления памятников мадленского вре­мени, обнаруженных на территории СССР, есть основание сделать вы­вод, что здесь в ту эпоху складывался не один, а, видимо, несколько, нельзя сказать — типов, но вариантов культуры мадлена, отвечающих в какой-то мере различному пути развития первобытных общественных образований. Углубленное изучение памятников этого времени типа Кирилловской стоянки в Киеве, Елисеевичей, Юдинова, Гонцов и мн. др. позволяет прийти к заключению, что здесь, на востоке Европы (исклю­чая, видимо, собственно степные районы северного Причерноморья), в противоположность приатлантической ее части, мамонт очень долго, почти до конца той же мадленской эпохи, удерживает значение основ­ного объекта охоты, тогда как северный олень занимает в этом смысле по большей части лишь подчиненное место. Такое обстоятельство, естественно, не могло не наложить определенного отпечатка на харак­тер материальной культуры восточной группы мадленских племен, как и населения той же эпохи в Сибири.

Из имеющегося в нашем распоряжении материала особый интерес для нас представляет, прежде всего, все то, что дает возможность судить о характере самих первобытных стойбищ, так как именно места посе­лений, их планировка, вид и устройство жилищ и т. п. в большей сте­пени, чем что-либо другое, должны были запечатлеть в себе условия хозяйственной и общественной жизни охотничьих общин поздней поры позднего палеолита.

К сожалению, о мадленских поселениях, как таковых, мало, что известно, несмотря на огромное количество памятников этого времени, раскопанных западноевропейскими исследователями. По некоторым подсчетам, в одной только Франции, начиная с XIX в., было открыто и исследовано до пятисот мадленских стоянок.

2.2. Расцвет первобытного общества. Раннеродовая община

Расхождение во взглядах на начальные формы семейно-брачных отношений с расхождением во взглядах на соотношение рода и родовой общины. По этому поводу в современной советской этнографии имеются две различные точки зрения. Сторонники первой из них полагают, что, как это показал уже Морган, основной структур­ной единицей классической первобытности был род, образовывавший в своем полном составе социально-экономическую ячейку — общину, из чего следует вывод о совпадении на данном этапе родовых и производственных отношений. Но выше мы видели, что одним из определяющих признаков рода была экзо­гамия— члены рода вступали в брак не в своем, а в чужом роде. Поэтому встает воп­рос, каким образом весь род мог функциони­ровать в качестве экономического коллектива? Сторонники отождествления рода и родовой общины связывают ответ на этот вопрос с гипотезой первоначальной дислокальности брака: при групповом и, может быть, также на ранних этапах развития парного брака супруги не селились совместно, а жили в раз­ных родовых общинах со своими сородичами, осуществляя брачное сожительство лишь в форме отдельных встреч и взаимопосещений. Действительно, такая форма брачного посе­ления известна у многих племен, в том числе и относительно слаборазвитых, как, например, у индейцев сери и некоторых групп папуа­сов Новой Гвинеи. Еще шире распространены различные обычаи, которые сторонники этой точки зрения рассматривают как остатки на­чальной дислокальности: не селиться вместе до рождения первого ребенка, уже отмечав­шееся обособление мужчин и женщин и все­возможные мифы о подобном обособлении вплоть до легенд об отдельно живущих жен­щинах — амазонках.

Сторонники другой точки зрения указывают на то, что гипотеза первоначальной дислокальности брачного поселения недостаточно обоснована. У наименее развитых племен зафиксирован не дислокальный, а унилокальный брак; что же касается встречающихся на более высоких ступенях развития обычаев временной или постоянной дислокальности супругов, то это могло иметь и другие причины, например, отражать переходное состояние от поселения в общине жены к поселению в общине мужа. Поэтому сторонники данной точки зрения счи­тают, что род был лишь организацией для регулирования брачно-семейных отношений, а основной социально-экономической ячейкой классической первобытности была родовая община, образованная как группой сородичей, так и вошедшими в нее по браку выходцами из других общин. Таковы были, в частности, стадиально древнейшие из изученных об­щин — общины аборигенов Австралии, кото­рые обычно называют локальными группами. Отсюда следует, что родовые и производст­венные отношения не могли совпадать друг с другом. Однако и у этой концепции есть свое слабое место: встает вопрос, поче­му род, не имея экономического значения, у многих наименее развитых племен, в том числе племен аборигенов Австралии, был кол­лективным собственником основного средства производства — земли. Имеющиеся попытки, рассматривать родовую собственность как номинальную, а общинную — как фактическую не могут считаться удовлетворительными, так как они лишь заменяют одну загадку другой. Если род не был экономическим коллективом, то почему он считался владельцем общинной земли? Почему собственность на нее номи­нально оформлялась как родовая?

Создается противоречие: с одной стороны, род с присущей ему экзогамией не мог быть основной социально-экономической ячейкой; с другой — основа производственных отноше­ний, отношения собственности, связана именно с родом. Однако это противоречие — лишь кажущееся, возникающее только тогда, когда род и родовая община искусственно разрыва­ются и противопоставляются друг другу.

При унилокальном брачном поселении ро­довая община состоит из сородичей и не принадлежащих к данному роду их мужей или жен. При этом сородичи составляют не только основное ядро, костяк родовой об­щины, но и основную массу ее членов. Пред­положим, что община насчитывает 100 человек, половина из которых мужчины, полови­на — женщины. Предположим далее, что некоторую их долю а составляют люди, еще не вступившие в брак; следовательно, их будет 1и0а человек. Состоящих в браке окажется 100 (1—а) человек. Очевидно, что из них 50 (1 — а) человек будет чужеродцев или чужеродок. Следовательно, сородичей будет 100—50 (1—а) = 50 (1+а) человек, а их доля составит 50(1+a)/100 = (1+a)/2. Остается оп­ределить долю людей добрачного возраста. По имеющимся демографическим данным о наименее развитых племенах, она колебалась в пределах от 0,4 (например, огнеземельцы-яганы) до 0,6 (например, тасманийцы и неко­торые племена Австралии), т. е. составляла в среднем 0,5. Палеодемографические дан­ные, например костные остатки из мезоли­тического могильника Тафоральт в Марокко (183—186 особей, из которых 97—100 особей не достигло 17 лет), показывают ту же вели­чину. Подставляя это значение а, мы видим, что доли сородичей и чужеродцев или чужеродок составляют 0,75 и 0,25, или 75 и 25%. Таким образом, при унилокальном брачном поселении сородичи составляли приблизитель­но три четверти всей родовой общины, чуже­родцы или чужеродки — приблизительно чет­верть. Но важно и другое: насколько органич­ным было включение чужеродцев в состав принявшей их общины. Выше говорилось, что, хотя парная семья имела некоторые хозяй­ственные функции, экономические связи в ней были слабыми и непрочными, а следова­тельно, интеграция одного из супругов в об­щину другого была далеко не полной. Все это позволяет считать, что род и родовая община, родовые и производственные отношения в основном совпадали друг с другом. Такое по­нимание взаимосвязи этих структур полно­стью соответствует выводам Маркса и Энгель­са, обращавших внимание на кровнородствен­ный характер ранних первобытных общин, преобладание в них членов одного рода.

Что же следует считать основной социально-экономической ячейкой классической перво­бытности? Видимо, не род в целом, так как часть его членов, уходя по браку в другие общины, в какой-то степени утрачивала связи с сородичами, и не родовую общину в целом, так как часть ее членов, приходя по Сраку из других общин, лишь отчасти вклю­чалась в новую общину. Скорее всего, такой ячейкой была локализованная часть рода, образовывавшая костяк, а вместе с тем и ос­новную массу численного состава родовой общин.

2.3. Разложение первобытного общества. Патриархат

Процесс перехода от материнско-родовых отношений к патриархату охва­тывал все стороны хозяйственной, обществен­ной и идеологической жизни рода. Но в пер­вую очередь он коснулся вновь возникавших экономических ячеек — отдельных семей и всей области семейно-брачных отношений.

Ведение хозяйства силами отдельных семей требовало их превращения в устойчивые, це­лостные коллективы, в связи с чем началось вытеснение непрочного парного (первобытно-эгалитарного) брака и соответствующей фор­мы семьи прочным соединением супругов, которое принято называть единобрачием, или моногамией. Это наименование не совсем удачно, так как аналогичные формы возни­кают и при многоженстве (полигинии); точ­нее предложенные в современной литературе обозначения такой брачно-семейной органи­зации, как вириархальная, патриархальная или патриархическая. Вместе с тем возросшаяхозяйственная роль мужчины требовала изменения локальности брачного поселения— I переселения не мужа к жене, а жены к му­жу. Это вызвало переход от уксорилокального поселения к патрилокальному, точнее, вирилокальному, и развитие новых форм заклю­чения брака. Раньше, в эпоху родовой общины, мужчина, вступая в парный брак, ограни­чивался незначительными подарками невесте и ее родичам. Теперь он забирал женщину к себе и поэтому должен был возместить ее ценность, выкупить ее трудовую силу. Так возник покупной брак, при котором семья жениха давала за невесту выкуп (славянск. вено, тюркск. калым, арабск. махр и т. д.). Более обычной, хотя все же побоч­ной, не получившей широкого распростране­ния, стала и другая, очень редкая в условиях материнско-родового строя форма заключе­ния брака — насильственное присвоение жен­щины, ее похищение (умыкание).

Предположение, будто заключение брака путем похищения невесты в условиях патри­архата был широко распространенной, если не общепринятой формой, некогда развива­лось многими этнографами, и отголоски этого можно до сих пор встретить в научной лите­ратуре. Доказательства былой распространен­ности такой формы заключения брака усмат­ривают, например, в имитации насильствен­ного захвата невесты в брачном обряде мно­гих народов и в сходных обычаях, рассматри­ваемых в качестве пережитков. Однако при этом не учитывают, что ни одному из патри­архальных племен, известных этнографии, не свойственно похищение невест как преобладающая форма: это всегда отклонение от кормы, нарушение обычая. Поэтому прежний взгляд теперь полностью оставлен учеными, а объяснение особенностей древних брачных обрядов чаще всего видят в другом. В част­ности, английский этнограф Э. Кроули убе­дительно истолковал эти особенности стрем­лением предотвратить путем имитации похи­щения воображаемые опасности, связанные с нарушением половых запретов. Кроме того, определенную роль в длительном сохранении таких особенностей могли сыграть факторы психологического порядка — демонстрация естественного нежелания расставаться с род­ственницей, односельчанкой и т. п.

Развитие вирилокальности проходило в упорной борьбе с уксорилокальными тради­циями и сопровождалось появлением своеоб­разных компромиссных форм, многие из ко­торых надолго сохранились в виде окостенев­ших пережитков. Таковы, например, рециди­вы недолговременной (обычно до рождения первого ребенка) дислокальности, возвраще­ние жены домой на время родов или поселе­ние ее хотя и в семье мужа, но в особом изолированном помещении. Таковы же неко­торые моменты широко распространенного комплекса обычаев избегания, в частности обычай, по которому жена должна избегать старших родственников мужа, не появляться с мужем в общественных местах и т. п. Та­ковы, возможно, также некоторые пласты в антагонистических элементах свадебной об­рядности, в частности в той же инсценировке захвата или похищения невесты.

Появление отдельных семей, ведших свое хозяйство, сопровождалось возникновением отдельной, обособленной от родовой, семей­ной собственности. Эту собственность муж­чина стремился передать своим детям. Но материнский счет родства и порядок наследо­вания исключали такую возможность, а раз­вившийся в условиях авункулата компромис­сный обычай — наследование от материнского дяди к племяннику — не способствовал, как и вся система авункулата, целостности отдель­ной семьи. Противоречие могло быть разре­шено только коренной ломкой старых поряд­ков. Начался переход от материнского счета родства и порядка наследования к отцовскому, от матрилинейности к патрилинейности. Как и переход к вирилокальности, это был длительный процесс, породивший своеобраз­ные формы. Таков двойной счет родства и порядок наследования (билинейность, или амбилинейность), при котором человек счи­тался принадлежащим как к материнскому, так и к отцовскому роду и в соответствии с этим претендовал на наследование в обоих родах. У многих племен и народов (мелане­зийцы, гереро Южной Африки, туареги Са­хары и др.) получил распространение обычай, по которому собственность, унаследованная от сородичей, продолжала передаваться по ма­теринской линии, добытая же собственным трудом передавалась от отца к детям. У дру­гих народов возник обычай передачи наслед­ства от брата к брату, так как родство между ними было одновременно и материнским и отцовским. Тем не менее раздел наследства часто сопровождался столкновениями меж­ду детьми и племянниками или братьями умершего, и обычно отец еще при жизни старался разными способами закрепить по­больше имущества за своими детьми. Старый порядок упорно сопротивлялся новому, но по мере укрепления отдельной семьи как эко­номической ячейки общества материнский счет родства и порядок наследования постепенно вытеснялись отцовским.

Изменение счета родства и порядка насле­дования было, по выражению Энгельса, одной из самых радикальных революций, пережи­тых человечеством. Естественно, что перво­бытному человеку, в поведении и сознании которого особенно сказывалась сила тради­ции, это превращение далось очень непросто. Со времен Бахофена большинство исследо­вателей объясняют обычай кувады как борь­бу мужчины за признание его отцовских прав и установление отцовского счета родства, хо­тя предложено и другое объяснение (В. К. Ни­кольский), возводящее куваду ко времени перехода от группового к парному браку. Не­которые этнографы считают отражением пе­рехода от материнско-родовых порядков к патриархату также и обычай «перемены пола» (травестизм), существовавший у ряда индей­ских и сибирских племен и состоявший в том, что мужчина отрекался от своего пола, наде­вал женское платье и выполнял женские обя­занности, иногда вплоть до супружеских.

Но наступление патриархата не могло идти только в рамках традиции: рано или поздно оно должно было принять более прямые и жесткие формы. Выше говорилось, что уже в раннеродовой общине возникало известное обособление полов, в том числе и их взаим­ное обособление на стоянках. В оседлых по­селках позднеродовых общин имелись спе­циальные мужские дома, где питалась, спа­ла, проходила искус инициации, работала неженатая молодежь рода. Еще позднее, в ходе борьбы против материнско-родовых по­рядков, мужские дома стали организационны­ми центрами возникших на их основе, так называемых мужских, или тайных, союзов.

Характеристики

Список файлов реферата