75540-1 (697681), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Рассуждая о таких качествах, как благородство и честь, щедрость и доброта, правдивость и старательность, расположение к людям и сочувствие им, Честерфилд исходил прежде всего из чисто прагматических соображений, считая, что эти качества утвердят за человеком хорошую репутацию, удовлетворят его здоровое честолюбие и помогут занять высокое положение в обществе: «честолюбие глупца ограничивается стремлением иметь хороший выезд, хороший дом и хорошее платье − вещи, завести которые с таким же успехом может всякий, у кого много денег, ибо все это продается. Честолюбие же человека умного и порядочного заключается в том, чтобы выделиться среди других своим добрым именем и быть ценимым за свои знания, правдивость и благородство, качества, которые никогда не могут быть куплены, а могут быть приобретены только тем, у кого ясная голова и доброе сердце» (9-10).
Такой же утилитарный подход Чес-терфилд обнаруживает и в вопросах образования. Он не приемлет только книжное классическое образование, которое сохранилось в образовательной системе Англии со времен средневековья, и считает, что полезными являются только те знания, которые впоследствии могут быть использованы в государственной или дипломатической деятельности и окажутся нужными для жизни в свете. Вспоминая о своем обучении сначала дома, а потом в университете, Честер-филд пытался предостеречь сына от чрезмерного увлечения классикой: «Первым моим заблуждением было суеверное преклонение перед классической древностью, которым я проникся под влиянием классических книг и учителей, меня к ней приобщивших. У меня сложилось убеждение, что за последние полторы тысячи лет в мире не было ни истинного благородства, ни здравого смысла, что и то и другое совершенно исчезли, после того как перестали существовать древние Греция и Рим» (88). Он разделял убеждение просветителей в неизменности человеческой природы, утверждая, что и «три тысячи лет назад природа была такою же, как сейчас; что люди и тогда и теперь были только людьми, что обычаи и моды часто меняются, человеческая же натура − одна и та же» (89), и верил в силу и возможности человеческого разума, давая сыну следующее наставление: «Пользуйся собственным разумом и утверждай его; обдумывай, исследуй, анализируй все для того, чтобы выработать обо всем здравое и зрелое суждение. Книги и общение с людьми могут оказать тебе помощь, но не предавайся ни тому, ни другому безоговорочно и слепо; испытай их самым надежным мерилом, которое нам дано свыше, − разумом» (90).
Поэтому Честерфилд высказывал озабоченность сложившейся в Англии системой образования молодых людей, когда родители определяли их сначала в школу, потом в университет, а после этого в заграничное путешествие. Школа, по его мнению, только наделяла детей «мерзкими мальчишескими повадками», университет − «грубыми манерами», а самыми «драгоценными приобретениями путешествий становились развязность и верхоглядство» (156). Английские университеты XVIII века сохраняли свой средневековый характер, веяния новой просветительской философии не поколебали прочно утвердившейся там схоластики. Об этом свидетельствуют, в частности, те споры по вопросам образования и обучения, которые велись на страницах сатирико-нравоучительных журналов Р.пСтиля и Дж. Аддисона и других периодических изданий. Р.пСтиль с полным основанием считал одним из существенных недостатков английских университетов несоразмерно большое, по сравнению с другими предметами, время, отводившееся там для изучения древних языков. «Наиболее укоренившаяся ошибка в университетах, − писал Р. Стиль в своем журнале «Опекун» в 1713 году, − заключается во всеобщем пренебрежении к тому, что делает человека хорошо воспитанным, и во всеобщем внимании к тому, что называется глубокой ученостью» [11]. Честерфилд, обучавшийся в колледже Троицы Кембриджского университета немногим более года, писал о себе: «Девятнадцати я расстался с Кембриджским университетом; в стенах его я был совершеннейшим педантом: желая блеснуть в разговоре, я приводил цитаты из Горация, когда мне хотелось пошутить, я цитировал Марциала; когда же мне приходило в голову разыгрывать из себя джентльмена, я начинал говорить стихами Овидия. Я был убежден, что здравый смысл искать надо только у древних, что классическая литература содержит все, что необходимо человеку, полезна ему и способна его украсить, и римская тога взрослого мужа была мне больше по вкусу, чем вульгарная и грубая одежда моих современников» (177). Как и другие просветители, он считал университетское образование оторванным от жизни и не имеющим ничего общего с действительностью.
Другой устоявшейся в состоятельных английских семьях традицией, достоинства которой подвергает сомнению Честерфилд, была так называемая «большая поездка» (Grand Tour) − более или менее продолжительное путешествие по континентальной Европе, преимущественно по Франции и Италии, в сопровождении гувернера. Английские писатели и публицисты XVIII века также не склонны были слишком высоко оценивать образовательное, а тем более воспитательное значение таких поездок. В своем знаменитом «Исследовании о природе и причинах богатства народов» Адам Смит утверждал, что, уезжая за границу в 17 или 18 лет и возвращаясь в 21 год, молодой человек обычно приобретал знания в одном или двух языках, на которых не мог как следует ни говорить, ни писать, во всем же остальном возвращался «более тщеславным, более безнравственным и более неспособным к какому-либо занятию». Только дурная репутация, до которой университеты позволили себе докатиться, могла сделать распространенным столь нелепый обычай, как путешествие в этот ранний период, считал Смит [12]. Подобный карикатурный образ английского джентльмена, возвратившегося из путешествия, нарисовал Дж. Филдинг. В своем романе «История приключений Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса», описывая юношеские годы жизни богатого деревенского сквайра, он рассказывает, что мать склонила сына к двадцати годам к подобному путешествию на континент потому, что «по ее понятиям, оно отлично заменило бы ему обучение в закрытой школе или университете». Поездив по Европе, молодой сквайр, по словам Филдинга, «вернулся домой с большим запасом французских костюмов, словечек, слуг и глубокого презрения к родной стране». Мать по его возвращении «поздравила себя с большим успехом», завершает Филдинг свой рассказ, так как вскоре молодой человек «обеспечил себе место в парламенте и прослыл одним из самых утонченных джентльменов своего времени» [13]. Стремясь дать сыну самое лучшее образование, Честерфилд отправил сына в такое же путешествие сначала в Германию, затем на год в Италию, а после этого во Францию. Он видел в нем практическую пользу и считал, что изучение современных языков, знакомство с гражданским и военным устройством, конституционным строем, религией, обычаями различных народов, их ремеслами и т.д. необходимо для будущего государственного деятеля или дипломата. В его письмах часто можно встретить указания такого рода: «Узнай о государственных доходах, армии, ремеслах, торговле, полиции, правосудии. Заноси в тетрадь». Вместе с тем он в категорической форме предостерегал его от знакомства с молодыми англичанами, которых в те годы было много и в Туринской, и в Парижской академии, где Стенхопу-младшему предстояло пройти курс обучения. Весьма неприглядный образ английского «джентльмена», студента университета, он рисует перед сыном: «Чаще всего мои юные соотечественники − это парни неотесанные, они ведут себя за границей непристойно, и до крайности ограниченны и тупы, особенно, когда сходятся вместе. Надо отдать должное моим соотечественникам, им обычно присущи пороки самого низшего пошиба. Их ухаживания за женщинами − это постыдный разврат публичного дома, за которым следует потеря здоровья и доброго имени. Трапезы их заканчиваются непробудным пьянством, диким разгулом, они бьют стекла, ломают мебель и очень часто − ломают друг другу кости» (98-99).
Честерфилд надеялся, что сыну удастся избежать их общества и вращаться только в великосветских кругах, для чего снабдил его многочисленными рекомендательными письмами. Как и Локк, он считал, что главным средством воспитания является пример. Отсюда − предпочтение домашнего воспитания обучению в школе и университете.
Какими же знаниями необходимо было обладать джентльмену, готовящему себя к карьере политика и дипломата? По мнению Честерфилда, для этого поприща совершенно необходимы были знание новых языков, умение правильно читать, писать и говорить на них, знание законов различных стран, и в частности государственного устройства, знание истории, географии и хронологии (25). Что же касается знания древних языков и литератур, то его он рассматривал как «самое полезное и необходимое человеку украшение», не иметь которого «стыдно» (52). Впрочем, Честерфилд считал, что каждому джентльмену независимо от его профессии надлежало знать языки, историю и географию, как древние, так и новые, философию, логику, риторику. Влияние средневековой системы, основанной на изучении «тривиума» (грамматика, риторика, логика) и древних языков (латинского и греческого) было тогда еще очень сильным и составляло важную часть образования джентльмена, несмотря на стремления передовых мыслителей давать детям только полезные знания.
Отправляя сына на учебу в Парижскую Академию, когда тому было 19 лет, Честерфилд подвел итог своим достижениям в области обучения сына, рассматривая их как один из видов практической деятельности, приносящей доход: «Если представить тебя как дебитора и кредитора, то ты выглядишь так. Кредит: французский язык, немецкий, итальянский, латынь, греческий, логика, этика, история, право естественное, международное, публичное. Дебет: английский, дикция, манеры» (152). Но именно это последнее и составляло, по мнению Честерфилда, наиболее важную часть воспитания английского джентльмена.
Совершенно необходимым для «государственного мужа» в такой стране, как Англия, было хорошее владение английским языком, умение произносить речи, а для этого требовалось работать над дикцией, добиваться, чтобы голос был благозвучен, отчетливо произносить каждый слог и т. д. Большое значение придавалось выработке ясного делового почерка (70). Искусству говорить и писать ясно, правильно, изящно и легко следовало учиться, читая лучших писателей и внимательно вслушиваясь в речь тех, «кто достоин подражания». В качестве образца таких произведений Честерфилд рекомендовал «Характеры» Лабрюйера, «Максимы» Ларошфуко, «Мемуары» кардинала де Реца, «О воспитании» Локка, произведения Драйдена, Аттербери, Свифта, Аддисона, Попа, Бо-лингброка (79, 80, 81, 82, 84). Особое внимание уделялось выработке подписи юного джентльмена. Честерфилд считал, что у каждого дворянина должна была быть определенная подпись, никогда не меняющаяся, ее всегда можно было легко узнать, но нелегко подделать. Он готовил сына к жизни придворного, но рассматривал ее не как праздное существование, а как огромный «деловой мир», в котором тому предстояло занять достойное положение.
Хотя Честерфилд и полагал, что знания не главное в формировании джентльмена, он считал их необходимыми для того, чтобы добиться высокого общественного положения. При этом он прекрасно понимал, что приобретение знаний и умений − это тяжелый труд, требующий много сил и времени, который можно сравнить с рабством. Для достижения поставленных целей необходимы такие качества, как трудолюбие и работоспособность, умение распоряжаться своим временем. «Чем больше часов ты будешь в пути, тем скорее ты приблизишься к концу путешествия. Чем скорее ты будешь готов к свободе, тем скорее она придет, и твое освобождение от рабства будет целиком зависеть от того, как ты употребишь предоставленное тебе время» (43), − писал он, наставляя сына в каждодневных упорных занятиях. Он ратовал за человека деятельного, умеющего ценить «величайшую драгоценность» − время, и считал непростительной «праздность и совершенное безделье» (26).
Другим важным качеством, необходимым не только для обучения, но и для пребывания в обществе, по мнению Чес-терфилда, было старание, усердие, но главное − внимательность (22-23). Пристальное и всегда сосредоточенное на чем-то одном внимание − верный признак человека незаурядного, считал он, тогда как спешка, волнение и суетливость − характерные черты человека легкомысленного и слабого: «Нет ничего проще: надо только всегда делать что-то одно и никогда не откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня» (31).
Честерфилд понимал, что знания закладываются в раннем возрасте. Неоднократно он напоминал сыну о том, что если не заложить фундамента знаний до 18 лет, он никогда потом за всю жизнь этими знаниями не овладеет. «Я не требую и не жду от тебя большого усердия в науках, после того как ты вступишь в большой свет, − писал он − Я понимаю, что это будет невозможно, а в некоторых случаях, может быть, даже неуместно. Поэтому помни, что именно сейчас у тебя есть время для занятий, которые не будут для тебя утомительны и от которых тебя ничто не сможет отвлечь». Когда Филипу Стенхопу-младшему было 18 лет, Честерфилд вновь писал ему о необходимости упорных занятий, утверждая, что тем, чем тот будет через три года, он будет потом всю жизнь (62).
В силу сложившихся традиций для того, чтобы возвыситься в свете, джентльмен должен был овладеть танцами, верховой ездой и фехтованием. Танцы, изящное движение рук, умение надеть шляпу и подать руку, по мнению Честер-филда, «само по себе смешно», но таким выглядеть не должно, так как в силу сложившихся обстоятельств танцы могут стать для молодого человека необходимостью и должны составлять предмет внимания каждого джентльмена (17, 23). Посылая сына в заграничное путешествие в Италию, он разработал для него следующий распорядок дня. Он настаивал, чтобы, во-первых, тот каждое утро регулярно занимался с м-ром Хартом, его домашним воспитателем, как древними языками, так и всеми остальными предметами. Во-вторых, чтобы он каждый день упражнялся в верховой езде, в танцах и фехтовании. В-третьих, чтобы он в совершенстве овладел итальянским языком. И, наконец, чтобы вечера свои он проводил в самом лучшем обществе. Кроме того, требовал, чтобы Стенхоп неукоснительно соблюдал расписание Академии и подчинялся всем ее правилам (95).
Но не нравственные качества и не знания Честерфилд считал главным в воспитании джентльмена. О чем бы он ни писал сыну, какие бы строгие внушения ни делал по поводу необходимости овладевать знаниями или извлекать из прочитанного уроки высокой морали и добродетели, его мысли всегда возвращались к необходимости овладеть «великим искусством нравиться людям» (199): «Итак, закрой книги, которые ты читаешь с серьезными целями, открой их только ради удовольствия, и пусть великая книга светской жизни станет предметом твоим серьезных занятий», − писал он. В этом Честерфилд видел главную цель и смысл воспитания джентльмена (152). Настоящий джентльмен − это человек, в полной мере овладевший искусством нравиться, «пресловутому» умению себя держать, светской обходительностью и манерами (178). Сами «Письма» − это настоящая энциклопедия светской жизни.
В отличие от Локка, который связывал понятие джентльмена с представителями нового дворянства − джентри, Честерфилд говорил о высших слоях общества, английской аристократии, тех людях, которые занимали привилегированное положение и, по признанию самого графа, больше остальных предавались развлечениям. К этому слою принадлежал он сам, всех же остальных относил к «низшему обществу». Правда, была еще одна категория людей, относящихся к «хорошему обществу», − это люди, которые имеют особые заслуги или добились значительных успехов в науках и искусствах. «Что касается меня, − признавался он, − то, когда я бывал в обществе м-ра Аддисона и м-ра Попа, я чувствовал себя так, как будто нахожусь с государями всей Европы» (39). Низшего же общества следовало избегать как «людей ничтожных и достойных презрения».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
