75478-1 (697673), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Система ценностей служила эталоном поведения личности. Любые отклонения от неё воспринимались как угроза, способная внести разлад в межличностные и «договорные» отношения с богами, привести к необратимым, губительным последствиям. Пороками, т.е. «антиценностями», считались: алчность, корыстолюбие (avaritia) – им противопоставлялась бережливость (parsimonia); эгоистическая расточительность (luxuria) – подменявшая щедрость для общины в целом (munificentia); высокомерие (superbia) – как антипод серьёзности; свирепость (crudelitas) – как оппозиция жажде славы (cupidо gloriae).

Причинами бед и несчастий римского государства, охватившими его после Пунических войн и начавшегося вслед за этим распространения чужеземного влияния, в римской исторической литературе называются амбициозность (ambitio) – стремление к власти любой ценой и алчность как распространённые явления в аристократической среде (Sall. De Catil. 10 (3)).

Упадок нравов римского общества, по мнению современников событий II – I вв. до н.э., был вызван изменениями направления жизненных ориентиров отдельных граждан: направленностью их помыслов и поступков не на благо и процветание гражданской общины и республики, а на удовлетворение собственных эгоистических интересов. Однако сам факт появления жизненных ориентиров, не связанных с рудиментарными представлениями об идеальном, был показателем кризиса традиционной системы ценностей, её закостенелости, неактуальности в изменившейся социальнополитической среде.

Завершение «эпохи гражданских войн» и формирование нового режима империи изменили парадигматическую шкалу ценностей. В её основе уже лежала не враждебная окружающему миру, в частности, эллинистическому влиянию, мораль замкнутой гражданской общины и недифференцированной совокупности всех её граждан, но имперская, космогоническая мораль pax Romana. Шкала ценностей стала выглядеть как совокупность virtus, сlementia, iustitia, pietas. В ней сохранялась связь с традицией в виде отдельных компонентов: доблесть, благочестие, но в то же время появились и новые элементы: clementia – добродетель победоносного народа, политическая добродетель сильного и справедливого, и iustitia – справедливость.

Характерно, что по-прежнему система ценностей имела экстравертивный характер; по-прежнему понятия морально-этического уровня обладали одновременно и политической направленностью.

Этот феномен объясняется тем, что «политика» и «политическая жизнь» в Риме были профессиональной сферой деятельности полноправного гражданина, его единственно возможной пока формой самореализации. С другой стороны, именно по этой причине для римского общественного сознания качества политического деятеля, «политика» всегда коррелировались с общечеловеческими моральными категориями. Политический облик государственного деятеля был неотделим от его «общечеловеческих» свойств, соответствия идеалу. Антитеза «плохой человек» – «хороший политик» была неприемлема для римлянина, поэтому политические противники в борьбе за должности не гнушались чернить оппонента, выявлять его пороки, подчёркивать аморальность [29].

Новые элементы системы ценностей определяли место справедливого, великодушного доблестного гражданина Рима в созданной им «мировой» державе.

Своими корнями, помыслами, ощущениями римляне по-прежнему были связаны с civitas, но она становилась центром Вселенной, и через неё римский гражданин мог воспринимать себя уже гражданином мира.

Элемент «престижной стилизации» пронизывал систему идеальных нравственных норм архаичного, республиканского и раннеимператорского Рима.

Престижность по своему смыслу обращена вовне, ждёт чужой оценки и потому обратно пропорциональна индивидуально-духовному содержанию культуры [30]. Становление личностного самосознания, индивидуально-нравственного чувства ответственности, появление рефлексии интимных радостей, горестей было возможным лишь при преодолении этого полисного наследия: растворённости во внешнем, нивелированном, престижном.

Начало этому процессу было положено второй волной эллинизации в эпоху «золотого века» империи (II в.), когда Римом стала вся империя, возникло единое культурное пространство. Разочарование в «рациональных» способах постижения истины, сомнения в разумности миропорядка, глубокий скепсис и неверие в активные формы жизнедеятельности заставили человека уповать на «внемлющих» и «добрых» богов – избавителей, но, что более важно, заниматься самопознанием, поиском истины и истинного счастья, своего места в мире, заботиться о спасении своей души. В системе жизненных ориентиров появляются обращённые вовнутрь человека интровертивные установки, которыми он руководствуется в своей личной жизни, полностью эмансипируясь от гражданской общины.

В эпоху империи отчётливо различаются два вида ценностей человека: терминальные – конечное, ожидаемое состояние существования человека, его идеалы, высшие образцы, к которым он должен стремиться, и инструментальные – концепции желательного модуса поведения, средства достижения идеального.

Ценности терминальные более стабильные, отношение к ним более единодушное, тогда как в отношении к инструментальным ценностям выявляется больше индивидуализма [31], однако оба вида ценностей теснейшим образом связаны.

Целью жизни в I – III вв. становится самопознание как первый шаг к определению места человека в системе общественных отношений, к нахождению вида деятельности, который позволил бы максимально реализовать себя (Petr. Sat. 3(60); Sat. K. IV 11 (27-28); Mart. Ep.K. 11, 64 (1-4, 10)). Такой деятельный, сугубо практичный подход к жизни – отличительная черта римского характера, в котором проявляется также громадная целеустремлённость, дисциплинированность, организаторские способности [32].

Судя по произведениям сатириков, для римлян этого времени наиболее желательными целями жизни являлись достижение богатства, материальной обеспеченности, экономической стабильности и связанное с этим времяпрепровождение, полное удовольствий. Богатство, главным образом в виде денег, позволяло не только получить независимость, но и изменить социальный статус, продвинуться по служебной лестнице (Fedr. Bas. A. 14 (2)). Идеология «материального и духовного изобилия» пришла на смену простоте, скромности, умеренности раннереспубликанской эпохи, полностью вытеснив эти понятия из сознания. «Непрерывная цепь одних только наслаждений, не сменяемых ни трудом, ни борьбой, вызывала сначала погоню за новыми наслаждениями, которые превзошли бы старые и могли бы щекотать притупленные нервы, а это влекло за собой увлечение противоестественными пороками, изощрённую жестокость»[33].

Целенаправленное стремление жить во имя получения всё новых удовольствий приводит к обесцениванию других целей жизни («покуда живёшь, пей и гуляй!» – Petr. Sat. 34).

Новыми звеньями в системе ценностей являлись жизненный опыт, жизненная мудрость. Мудрость ценится сатириком за то, что она «всякий вскрывает порок и все постепенно ошибки, прежде всего научая нас жизни правильной» (Juv. Sat. K. V. 13 (188 – 189). Бабрий называет человеческий разум высшим даром богов и сожалеет, что «иные из людей, которых бог наделил разумом, не осознают этой чести» (Bab. Bas. 155).

Образованность, учёность, заимствованные из идеализированных образов эллинистических монархов и перенесённые сначала на римских императоров, отождествлявших себя с империей, постепенно начали проецироваться на людей, к ним приближённых. Ориентация же на жизнь правящих особ и других носителей власти вызывала новую волну стилизации, направленную в данном случае на обретение знаний, достижение учёности.

Образованность и связанное с ней красноречие занимают высокое, пятое место, среди инструментальных ценностей. По выражению Петрония, «наука, друг, сокровищница мыслей, ремесло ввек не умрёт» (Sat. 46). Ему вторит Ювенал: «Доброе дело – народу, отечеству дать гражданина, Если его создашь ты полезным для родины, годным Для земледельца работ, для военных и мирных занятий.

Больше всего будет значить, каким ты наставишь наукам, Нравам его»... (Sat. K. V. 14 (7074)).

Цели обучения, приобщения к образованным слоям населения воспринимались сатириками, выражавшими умонастроения своих поклонников и свои собственные убеждения, по-разному. Для Ювенала, как это следует из приведённого выше фрагмента, образование было надёжным средством реализации внутреннего потенциала человека, который, получив «наставления» в науках, мог быть одинаково полезен для военных и мирных занятий своей родины. «Полезность» для отечества, гарантированная высокими нравственными стандартами обучения и соединённая с воспитанием, однако, мало интересовала преуспевающих представителей третьего сословия, изображённых Петронием: «Любовь к изящному ещё никого богатым не сделала» (Sat. 83). Для них образованность – это овладение ремеслом, в том числе мастерством врача, знаниями юриста, которые были способны окупить себя в ближайшем будущем. Это – источник гарантированного заработка, стабильного социального статуса, уважения в обществе, которые могут быть отняты у человека только его смертью: «Ну купил я ему книжки красные, потому что хочу, чтобы он прaва нюхнул. Хлебное дело…, – у него, кроме Орка, никто не отнимет. Вот и ору на него каждый день: чему бы ни учился, для себя учишься», – говорит о своём восприятии образования один из гостей Трималхиона (Pet. Sat. 46).

В восприятии Ювенала и аудитории, на поддержку которой он рассчитывал, наука влияет на траекторию жизни индивида, так как, насыщая его мудростью, она превращается в управительницу его судьбы: «Мудрость, которую нам наставленье несёт в философских Книгах, победу даёт над судьбой…» (Juv. Sat. K. V. 13 (19 – 22).

Поклонникам Ювенала вторит Федр, который среди ценностей – целей наиважнейшей называл мудрость, а среди ценностей – средств чаще всего упоминал образованность: «Учёный муж всегда богат учёностью» (Fedr. Bas. K. IV 23 (1)).

В то же время «чистая» учёность – ценность самого знания как основы широкого кругозора, богатой эрудиции, щедрого красноречия, эстетики слова – начинает терять своё значение. «Кто нынче вступает в храм [учёности], творя обеты единственно для того, чтобы обресть красноречие?» – спрашивают герои Петрония (Sat. 88) и добавляют: «… Красноречие, дрожа в одеянии заиндевелом, Голосом слабым Искусства зовёт, забытые всеми» (Sat. 83).

Одним из новых ориентиров, связанных с получением образования, становится быстрая служебная карьера, например, выполнение обязанностей судей выпускниками риторических школ. Зарождается трезвый расчёт в выборе направления учебной деятельности, к примеру, предпочтение юридических школ риторическим. С чисто римским прагматизмом и разборчивостью Апулей, африканец по происхождению, восхваляет римскую систему юриспруденции, тем самым объясняя причины превращения её в новый ориентир образовательной деятельности молодёжи: только в Римской империи были созданы условия «…для того, чтобы судопроизводство происходило должным образом и по обычаям предков, чтобы приговор был вынесен юридически правильно, после того, как будут выслушаны обе стороны, чтобы ни один человек не был осуждён не выслушанным, как в странах, где господствует варварская жестокость или тиранический произвол, и не был бы дан грядущим векам пример столь дикого явления в мирное время» (Ap. Met. K. X (6)).

Интерес к философии, столь почитаемой в классической Греции, в период ранней Римской империи, напротив, падает, о чём сообщает Петроний: «Где диалектика? Где к разумению верный путь?» (Sat. 88). Для Персия, как и для персонажей Петрония, философия, но не физика и диалектика, два важнейших её раздела, а этика, исключительно в стоическом образце, была средством сохранения душевной свободы и абстрагирования от пороков окружающего мира.

Обретению внутренней раскрепощённости могла в какой-то степени способствовать развивающаяся художественная культура населения Римской империи.

Любовь к искусству, красоте, художественным ценностям, которые раньше не являлись предметом желаний и стремлений, также становится новым элементом аксиологической системы, что может быть связано с развитием эстетических вкусов у римлян под влиянием привнесённых из других культур традиций, сосуществовавших в едином романизированном пространстве империи.

Любознательность, не упоминавшаяся сатириками I в., получила признание и высокую оценку Бабрия (Bas. 158), Апулея (Met. K. II (6), XI (5)). Данный факт может служить отражением открытости римлян к восприятию любой новой информации, как научной, так и иррациональной: увлечению магией, мистикой чисел, астрологией, мистериальными культами, гностицизмом. В то же время любознательность занимает лишь десятое, последнее место в выделенном нами списке ценностей – средств римлян эпохи империи.

Ценность «свобода» в императорскую эпоху претерпела серьёзную содержательную трансформацию в силу смещения акцентов на представление о ней исключительно как духовной категории, внутреннего состояния личности, не зависящего от реального положения человека (Pet. Sat. 39; 57; 5 (83 – 86; 124 – 125); Mart. Ep. K. VI. 11 (68 – 71); Juv. Sat. K. IV. 11 (154 – 155)). Это могло быть закономерным следствием превращения граждан империи в подданных императора, с одной строны, и распространением идей стоицизма о преимуществах духовной свободы над физической и социально-иерархической, – с другой.

Среди инструментальных ценностей выявляется тенденция роста значения таких индивидуальных качеств, как жизнерадостность, остроумие (Mart. Ep. K. VI. 28(1 – 7); Petr. Sat. 131). Видимо, римляне эпохи империи испытывали возрастающую потребность в гальванизации положительных эмоций, в эмоциональной разрядке. С другой стороны, смех как коллективная реакция на негативные явления в жизни мог служить средством объединения различных групп населения для нейтрализации пороков, пагубных страстей и выполнять, таким образом, функцию катарсиса – очищения общества через демонстрацию его собственных проблем.

Реакцией на разрушение общинных связей, механизмов консолидации общества можно назвать появление в качестве жизненного ориентира стремление к созданию дружеских союзов (Bab. Bas. 44 (7 – 8); Fedr. Bas. K. III. 9(1); Mart. Ep. K. XII. 34 (8 – 10)), заключение браков и создание семьи, где царят верность и целомудрие супругов, взаимопонимание (Mart. Ep. K. IV. 13 (7 – 10); Petr. Sat. 131).

Чуткость, доброта, сострадательность, упоминаемые в контексте описания чувств жён, дочерей, добродетельных матерей, могли заменить уходящие в прошлое отношения согласия и верности, характерные для civitas республиканского периода.

Таким образом, в изменившихся политических, экономических, идеологических условиях перед каждым человеком стояла задача не только приспособиться к окружающей действительности, но и определить свои предпочтения, выявить значимые для себя жизненные ценности. Эта задача носила строго индивидуализированный характер в условиях ослабления консолидирующих тенденций Римской империи. Ситуация усложнялась тем, что процессы развития империи и появление новых духовных потребностей происходили асинхронно.

Кроме того, создавались новые аксиологические модели на базе утрачивающих свою целостность и значимость староримских добродетелей, которые, тем не менее, в отдельные периоды напоминали о себе сохранением в сознании человека ориентации на традицию, культивировавшуюся «коллективной памятью».

Традиция перенесла из прошлого социального опыта римской гражданской общины в новую историческую среду представления о религиозности и религиозном благочестии как нравственном стержне человека, необходимость поддерживать установленный богами миропорядок, например, социальную иерархию, семейственность, потребность в общественном признании, ответственность и верность долгу.

Однако реальность вносила даже в эти (самые устойчивые в сознании человека идеалы) свои, весьма существенные коррективы. Чувство отдалённости или изоляции от разрушающихся социальных структур (общины, семьи, корпораций) высвобождало импульсы к эгоистическому поведению, направленному на получение личных благ, удовлетворение собственных материальных и, что более важно, интеллектуальных запросов. Например, утраченными оказались представления о высокой ценности свободы, принадлежности к категории римских граждан, магистратское служение государству, умеренность в быту. Смелость, доблесть, мужество занимают последнее место в списке инструментальных ценностей, хотя в предшествующую эпоху эти качества наполняли содержание понятие «virtus». Появились новые способы достижения целей: скопидомство, корыстолюбие, хитрость, привлечение на свою сторону общественного мнения, хотя не имелось на то ни заслуг, ни доблестей.

Характеристики

Список файлов реферата