30192-1 (697093), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Палачи
"Дорогу его превосходительству главному палачу". Так весело представляют палача в старой английской оперетке "Микадо" Гилберта и Салливена; еще жива была память о публичных казнях в Лондоне, когда детей вешали за кражу и продавали пиво под эшафотом. Но вот уже двадцать семь лет никого не вешают. Тем не менее теоретически смертную казнь пока не отменили. Тот смельчак, который изнасилует старшую дочь королевы или подожжет военные доки в Портсмуте, может стать жертвой единственной оставшейся виселицы в Англии. Говорят, что эта виселица стоит в Уондсуортской тюрьме и что ее проверяют каждый год. Только компетентного палача уже нет.
Дело в том, что наш главный палач Альберт Пирпойнт недавно умер. Он был общительным стариком, и когда перестали вешать убийц, он купил себе кабак под названием "Помоги бедному горемыке", где потчевал путешественников. Шестнадцать лет назад он написал свою автобиографию "Палач Пирпойнт" и не раз давал интервью по телевидению. В конце концов, он сам убедился, что смертная казнь никаких целей, кроме отмщения, не достигает, он признает, что некоторые из его жертв не заслужили своей кончины и даже были невиновны. Но утешал себя мыслью, что они были все-таки обречены, и кто-то должен был их вешать. Заплечных дел мастер, он был уверен, что вешал так быстро, так гуманно, так безболезненно, как дай нам Бог всем умереть. Святая простота! Но Альберт, даже до того как стал дряхлым стариком, подкупал всех своей искренностью и профессиональной гордостью. Его отец и дядя тоже были палачами: это призвание, а не ремесло.
Более ста тридцати лет назад британское министерство внутренних дел издало таблицы и спецификации, чтобы жертвы и палачи могли убедиться, что смерть на виселице произойдет моментально от разрыва позвоночника, а не от удушения. С тех пор Альберт и его предшественники каждый год отправляли на покой от двадцати до тридцати осужденных. Палач прокрадывался в тюрьму накануне казни, тайно наблюдал за своей жертвой, даже спал в соседней камере (как в романе Набокова "Приглашение на казнь") и до последнего миллиметра вычислял длину петли. На следующее утро он входил в камеру, вежливым пальцем трогал плечо приговоренного, говорил: "Прошу за мной. Не бойтесь, все будет хорошо", - и через десять секунд уже снимал труп с веревки. Альберт Пирпойнт уверяет нас, что это было для него вроде снятия Христа с креста, хотя иногда он ходил на вскрытие, чтобы констатировать, что смерть наступила моментально.
Альберт особенно гордился тем временем после войны, когда он слетал в Германию, за одно утро без сучка без задоринки повесил семнадцать немецких охранников из Бельзена и спокойно съел бутерброды, которые любящая жена приготовила для него.
Альберт и не сомневался, что Герман Геринг покончил с собой, узнав, что его повесит не Альберт Пирпойнт, а какой-нибудь неуч-американец. Из четырехсот подневольных клиентов только один сопротивлялся Пирпойнту: немецкий шпион Отто Шмидт долго не сдавался и даже сорвал с кистей рук замшевые ремни.
С тех пор как мы фактически отменили виселицу, Англия, конечно, стала более гуманной страной. Затем в наших школах даже перестали сечь детей. Но каждый год консерваторы в парламенте - особенно Маргарет Тэтчер - требуют восстановления смертной казни. Общественное мнение тоже "за". А большая часть депутатов в этом случае слушает свою совесть. Когда у нас вешали, очень трудно было найти дельного министра внутренних дел, нормальные люди не хотели подписывать ордеров на казнь. К тому же случился и ряд вопиющих жестокостей. Повесили восемнадцатилетнего мальчика Бэнтли просто потому, что он был замешан в убийстве полицейского, а сам убийца был по закону слишком молод для казни. Несчастная Рут Эллис убила неверного и жестокого любовника: во Франции судья освободил бы ее и наверняка пригласил бы на ужин; а британский судья приговорил ее к смерти, и Альберт Пирпойнт ее повесил.
Благодаря трагедии Рут Эллис британские убийцы теперь остаются в живых. Но условия в наших тюрьмах до того ухудшились, что арестанты часто вешаются сами. А пятно смертной казни еще долго не смоется с нашей совести. Международная организация "Эмнисти интернэшнл", которая борется против смертной казни, только что опубликовала материалы, показывающие, до какой степени Англия замешана в чужих государственных преступлениях. Мы продаем Абу-Даби виселицы; когда вешают в Южно-Африканской Республике, заказывают веревку из Лондона.; когда на вест-индских островах приговаривают убийц к смерти, приговор утверждают британские министры "Тайного совета".
Другая недавняя публикация обновляет мою веру в гуманность людей. Издательство "Иэн Фолкнер паблишинг" только что издало книгу "Ад приветствует вас": это корреспонденция одного английского общества "Лайфлайнз"" (Спасательные тросы).
Члены этого Общества переписываются с американскими смертниками. В Америке ждут не год, а иногда десятилетие, когда их убьют электрическим током, газом, петлей или уколом снотворного. Читая эти письма, понимаешь, что все равно - повесят ли осужденного за десять секунд или за десять минут. Неимоверная жестокость наполняет бесконечный промежуток между приговором и исполнением. Садист ли палач или добряк - все равно это ужасно. Только в оперетках Гилберта и Салливена безо всякого содрогания герои составляют список зануд, которых так хочется казнить.
Семидесятипятилетие журнала "Вог"
"Вот Дези и Лилли, ленивые и глупые, гуляют на набережной и обсуждают, какие моды были и какие будут". Семьдесят лет назад музыка Уильяма Уолтона и дурацкие стихи поэтессы Эдит Ситуэлл ошеломили публику и взбесили критиков заискиванием перед модной передовой публикой. Но композиция "Фасад" стала классикой; Дези и Лилли еще живы и до сих пор говорят только о модах. Я вдруг вспомнил музыку Уолтона и стихи Ситуэлл, когда посетил выставку, которая открылась в Королевском колледже искусств: семьдесят пять лет журналу "Вог"", то есть "Моды"". Там я увидел фотографию поэтессы Ситуэлл: она лежала как будто в гробу, вся спеленутая черным саваном. Ее вытаращенные глаза и чудовищный нос (по сравнению с которым орган Гоголя кажется приплюснутым) внушают и жалость, и смех, и раздражение. У нее было мало таланта, полное отсутствие красоты, минимум даже человеческого, но ей удалось увековечить свои слова, свой голос и образ. Чем? Позой перед фотографом, волшебными силами журнала "Вог", который уже семьдесят пять лет одевает и раздевает англичанок - красавиц, заурядных и дурнушек, - превращая их во властительниц мод.
Чем глубже я всматривался в экспонаты, тем больше меня поражало значение журнала, великих портних и фотографов. Совместными усилиями они не столько отражали Англию и женщин высшего света, сколько создавали их. И еще изумительнее физическая гибкость женщин: они умели с каждым поколением подвергаться радикальным метаморфозам - не бабы, а бабочки. Фотографии из журнала выставлены в хронологическом порядке. Во время первой мировой воины, когда еще не увяли роскошные семипудовые Венеры, манекенщицы стояли как статуи, не то что одетые, а задрапированные в бесконечные ткани, которые тянулись по всему залу. После войны вдруг появились тощие, подвижные девушки без бюста и без задниц: куда исчезли плоть и волосы? Исчезли и изящные легавые собаки, женщина двадцатых годов, взбудораженная кокаином, прыгала в спортивный автомобиль и исчезала. Через десять лет ее сменяет мускулистая амазонка в мужском костюме: у нее волосы - как шлем, и она держит мундштук как копье. Потом фотографы будто отучились фокусировать: среди развалин военного Лондона всплывают сентиментальные и эротические контуры безвременно овдовевших красавиц. Они ежатся в огромных шинелях, болтаются на опустелых платформах. Ресницы, огромные, как у верблюда, зазывают современных Русланов или Тристанов. Но и эти женщины улетели как феи. В начале пятидесятых годов вернулась жесткость тридцатых, мода как будто слушала Мандельштама: "Роговую мантию надену, / От горячей крови откажусь, / Обрасту присосками и в пену Океана завитком вопьюсь".
Тут я испытал настоящую боль. Ведь мое детство исковеркали такие вот женщины в роговых мантиях, которые всегда указывали и поучали. Как все англичане, которые стали взрослыми к началу шестидесятых, я все еще благодарю моду за то, что она смела с лица земли этих серых мегер. Неизвестно откуда появилось новое племя: длинноногие, как жирафы, с вьющимися волосами до пояса, даже в туманном Альбионе они как будто не нуждались в одежде. Выражение лица больше не играло роли: в моде центр женской тяжести сдвинулся к промежности. Именно тогда журнал "Вог" стали читать и мужчины.
Сегодня мы все изгнанники рая шестидесятых годов. Мода отомстила: появились манекенщицы с квадратными лицами и страшными когтями, сердитые, как тигрицы в заточении. Фотографы и дизайнеры тоже мстят, издеваются. Последние современные экспонаты удручают. Талантливый фотограф лорд Сноуден (его карьере не помешал тот факт, что он шурин королевы) тщательно вымыл шампунем дородную рыжую свинью и сфотографировал ее с той же любовью, с какой он раньше снимал ведущих красавиц лондонских балов. Конец "Вога" похож на конец "Скотного двора" Оруэлла: людей уже не отличишь от свиней.
Покинув выставку, я долго стоял перед манекенами, которые были одеты в новые "творения" самых известных дизайнеров. Все до последнего издевались. Вот женщина одета в твердые диски, отделанные войлоком: швов нет, есть гайки. Следующий манекен изображает женщину, будто чудом вырвавшуюся из рук Джека-Потрошителя. У третьего на одной ягодице - принцесса Диана, а на другой - принц Чарльз: при ходьбе принц и принцесса целуются. Конечно, все эти модные "творения" одноразовы: всех удивишь за один вечер, а потом выбросишь. Раньше отдавали платье благодарным горничным, сегодня же любая прислуга откажется от этой чести.
Может быть, "Вог" уже обречен. В университете феминистки требовали изъятия журнала. Когда я вышел на улицу, то с облегчением увидел, что в Гайд-парке совершенно нормально одетые "Дези и Лилли" продолжали обсуждать моды, не соблазняясь чудовищным перегибом "Вога".
"Едоки" опиума "Фантастическую симфонию" написал не Берлиоз, а Берлиоз плюс что-то, то есть Берлиоз под влиянием опиума. Иногда меня одолевает сомнение, возможно ли любое искусство без вдохновляющей жидкости. Есть, конечно, и естественные, и искусственные стимулы. Американский роман, кто спорит, без виски неосуществим, Заболоцкий плюс красное "телиани", композитор Глазунов, тонущий в алкоголе, обогащали русскую культуру. Зато Мандельштама вдохновлял адреналин страха, и поэзия Цветаевой пропитана бьющими через край гормонами. Даже этот скромный текст без четырех чашек крепкого кофе остался бы мертворожденным.
Кофе - да, опиум - нет, считают сегодня. Сам я всего раз попробовал опиум.
Невыносима зубная боль, еще невыносимее - гнев зубного врача, когда ему звонят в воскресенье. Был июль, в саду лепестки опадали с головок мака, как раз подоспел опиум. Я сорвал головку и съел ее как салат, вместе с белой жидкостью.
Шестнадцать часов я спал мертвым сном и проснулся, удивленный, как Лазарь.
Зубной боли не было, но и вдохновения не было.
Раньше в Англии глотали опиум как аспирин. В тринадцатом веке главным продуктом Линкольншира был опиум. И мало кто в Европе возмущался, когда принимали опиум или морфий. Что общего у Шерлока Холмса и Анны Карениной? Оба - морфинисты.
Английских романтических поэтов представляют себе здоровыми, почти спортивными скитальцами. В действительности их творчество, как музыка Берлиоза, опиралось на опиум. Самое мечтательное, самое сочное стихотворение на английском языке - это "В Ксанаду Кубла Хан построил...", которое приснилось Сэмюэлу Колриджу под влиянием опиума. Стихи вдруг обрываются: к нему постучался "человек из деревни Порлок", и опиумный сон моментально померк. С тех пор деревня Порлок слывет презренным гнездом обывателей.
Лучшие стихи у Теннисона и Элизабет Баррет Браунинг были созданы с помощью лауданума, опиума, разведенного в алкоголе. Но из всех романтиков-наркоманов самый знаменитый Томас Де Куинси, который написал шедевр романтической прозы, "Исповедь англичанина - любителя опиума". К сожалению, это шедевр, который все признают, но никто не читает. Беспорядочные наркотические мысли, полутрезвые размышления, смесь автобиографии и комментариев должны были остаться профессиональной тайной больного и психиатра. Томас Де Куинси - один из тех писателей, которого интереснее толковать, чем читать.
Издательство Йейльского университета недавно опубликовало книгу профессора английской литературы Джона Баррела "Инфекция Томаса Де Куинси - психопатология империализма". Джон Баррел уже не старается убедить современного читателя, что можно с наслаждением читать "Исповедь" Де Куинси. Он ищет истоки наркомании Де Куинси и связывает его болезненные сны с патологией английского империализма.
Англичане тешатся мыслью, что их, здоровых европейцев, растлевали опиумом злые китайцы - ну, бред того же сорта, что и байки про еврейских шинкарей, спаивающих украинцев. В реальности наоборот. В здравомыслящей китайской империи пользоваться опиумом было строжайше запрещено. В тридцатых годах прошлого века с помощью флота англичане заставляли китайские города принять и Библию и опиум.
Издержки миссионеров оплачивала продажа опиума, который культивировался в индийских областях Британской империи.
Но Де Куинси думал иначе. В детстве у Де Куинси была глубокая травма: у него умерла сестра, он остался наедине с ее бездыханным телом и пальцем тронул там, где не надо. Всю жизнь он старался опиумом глушить свою вину, в его сновидения врывались образы чудовищных китайцев, которые угрожали ему в Англии неописуемыми мерзостями. Де Куинси помогал создавать идеологию империализма, утверждая, что обитатели восточных стран выродились и стали недостойными жизни. Конечно, империалисты даже и без опиума могли додуматься до такой идеи. К примеру, русский конкистадор Николай Пржевальский, предпочитавший опиуму и алкоголю казаков, в одной главе, которую советское издательство изъяло из его книги, рекомендует физически уничтожить всех монголов и тибетцев и населить их земли казаками. Но Де Куинси своим наркологическим бредом представляет век империй в новом свете, как век психически нездоровый. Не следует ли из этого, что пользоваться опиумом можно разрешить одним лишь стихотворцам и композиторам?
Готические повести
Тот, кто в первый раз приезжает в гости к английскому или еще лучше к ирландскому лорду в те помещичьи дома, которые еще не совсем развалились, поймет, почему готическая повесть до сих пор здравствует в нашей литературе.
Гость богатого лорда с трудом жует странные, скудные, полухолодные блюда при тусклом освещении и в почти безмолвной компании; дети хозяев упрятаны от гостя в каком-то отдаленном флигеле; в средневековой ванной он напрасно ждет горячей воды и всю ночь страдает от бессонницы: дует из окон, на крыше ухают сычи и филины, и крысы снуют по чердаку, опрокидывая заброшенную мебель. Утром гость стряхивает с одежды чердачную пыль, глотает прогорклый кофе и чувствует себя так, как если бы он вечер и ночь провел у проголодавшихся вампиров.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
