2807-1 (696417), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Вместе с тем предельная обобщенность и удаленность мифа от конкретного, от реальных событий, выраженных в искусстве, также несет в себе возможность изъятия из мифа этого реального содержания и наполнения его мистифицированными, иллюзорными идеями. Так и возникает религиозный миф и вообще миф-иллюзия. В основе подобного мифа лежит несоответствие реальной значимости того или иного объекта, той или иной личности сложившимся представлениям о них. Миф-иллюзия может быть не только чисто религиозным, но и социальным, т. е. формой гипертрофирования, обожествления социальных сил или личностей. Здесь создается своеобразный «второй предметный мир», не имеющий реальных соотношений с конкретными процессами социального развития.
Тем самым миф-иллюзия перестает быть мифом прогрессивного социального значения или мифом искусства, превращаясь в миф культа — будь то культ сверхъестественного иррационального «Я», мистифицированного подсознания или традиционного религиозного сознания.
Таким образом, в первобытном мифологическом сознании заложены, в частности, основы и художественного, и религиозного сознания как равноправных элементов целостной духовной надстройки будущего классового общества. Если бы дело обстояло так, что одно происходило из другого (искусство из религии или религия из искусства), то в процессе исторического развития общества между ними не возникали столь сложные и противоречивые отношения — одна из форм общественного сознания с неизбежностью была бы поглощена другой. Однако в реальной истории культуры этого не произошло именно потому, что и у искусства и у религии существуют свои, имманентные законы развития. В процессе исторического развития человеческой культуры они развиваются самостоятельно, но взаимодействуя.
Эти элементы имманентного развития наблюдаются, например, уже в духовной жизни людей каменного века. Внутри первобытного сознания дифференциация охватывает вообще все характерные для него элементы: нравственные нормы, рациональное познание, обобщения эмпирического опыта, утилитарно-оценочные и религиозно-магические представления. Прогресс производительных сил, усовершенствование техники обработки камня, переход к скотоводству и земледелию, изобретение керамики, ткачества и прядения оказали многостороннее воздействие на это сознание. Развитие производственных отношений усложняет содержание общественной жизни, осваиваемое в искусстве, создает предпосылки для некоторой специализации в художественном ремесле. В предмет эстетического освоения входят новые объекты и средства их воссоздания, обогащался и предмет, и техника художественного изображения, - ростом элементов понятийного мышления складываются специальные формы деятельности: счет, пиктография, исторические легенды.
В позднем неолите возникают предпосылки эмпирического и теоретического уровней общественного сознания. С одной стороны, выделяются правила житейской мудрости, обобщения повседневного производственного опыта, нравственные нормы бытового поведения, светские обряды, ремесло, малая скульптура, татуировка. С другой — эпические предания и легенды, анимистические построения, обобщенные представления о стихиях природы, со временем организующиеся в сложной иерархии. Важное значение в формировании двух уровней познания — чувственного и рационального — имело разделение практики на производственную и социально-бытовую.
С развитием родо-племенной организации совершенствуются первые представления о человеке, имеющие собирательный характер. Но выделение вождей, старейшин, знахарей и кодунов обостряет внимание к индивиду. Сам производственный процесс, «в связи с появлением лука и стрел, выдвинувшим из однородной толпы загонщиков метких и удачливых стрелков», требует индивидуализации коллективных способностей и, следовательно, вводит в мезолитическое искусство тему человека, воплощающего идеал целесообразного поведения. Интересный образец такого рода дает появление на Севере героико-эпической сказки (у нивхов — настунд), где центральной фигурой выступает человек, неизменно побеждающий враждебные силы. После совершения подвигов герой остается прежним, скромным и трудолюбивым охотником и рыболовом; при этом религиозные элементы служат лишь дополнительными атрибутами повествования.
Таким образом, процесс размежевания искусства и религиозной образности в эпоху мезолита и неолита развертывается на широком фоне исторических изменений, отражаемых в художественном творчестве. Этнографические исследования дают основание говорить о сложности развития искусства периода расцвета родового строя. Искусство, связанное с культом, преимущественно обособляется в обрядовых формах. Художественно-творческая деятельность складывается в тех видах и жанрах, которые тяготеют к повседневной (производственной и бытовой) жизни общины и развиваются в основном в малых формах изобразительного искусства, в драматических представлениях, воссоздающих важные события рода, в танцах, в декоративно-орнаментальном творчестве и художественном ремесле. Все эти явления образуют в дальнейшем фундамент народной бытовой культуры и фольклора; их синкретическое единство организовано как художественно-эстетическая система, преодолевающая религиозное воздействие.
Большинство исследователей культуры каменного века указывают на схематизацию изобразительного искусства мезолита и неолита. Связь изображений с повседневной жизнью становится более опосредствованной. Так, например, Макс Ферворн разграничивает «физиопластическое» и «идеопластическое» искусство палеолита и неолита; здесь переход от «физиопластического» искусства, опирающегося на непосредственное восприятие предметов, к искусству «идеопластическому», которое отличается условностью, схематизмом, деформацией изображений, был обусловлен развитием мира представлений и в первую очередь концепцией «идеи души» и дуалистического разделения человеческого существа на душу и тело. «Идеопластическое» искусство соответствует состоянию теоретизирования и причудливой работы фантазии. М. Ферворн отмечает действительно существенный фактор схематизации изобразительных форм — развитие понятий, известный «отлёт» логической мысли от чувственно-конкретной действительности. Но сводить эти сдвиги к анимистическому мировоззрению недопустимо. Решающее значение здесь имеет развитие рационального знания и рост познавательных возможностей человека. «Орнаментальный схематизм — оборотная сторона прогресса обобщающего мышления и видения». И даже возросшая сила человеческого разума, неверно ориентированная узостью практики, могла стать гносеологическим источником иллюзорных представлений. Уже отмечалось, что механическое соединение продуктов образного и рационального познания составило специфику «интеллектуального реализма», характеризующего первые этапы фило- и онтогенеза изобразительного искусства.
Нарастание обобщенных представлений ведет к дальнейшей «рационализации» продуктов художественного производства; но даже сверхъестественное выступает как чувственное, материальное и конкретное и потому изобразимое.
Мыслительное содержание схематического искусства неолита образует переходный этап от образной системы конкретных представлений об отдельных предметах к абстрактной понятийной структуре.
В этот период нарастает графическая условность: например, в качестве самостоятельного знакового элемента фигурирует часть, обозначающая целое. Вырабатываются особые знаки, требующие условного употребления. Таковы изображения зеркал, циркулей, капканов, весел, чаш, солярные и лунарные знаки, которые хотя и подвергаются реалистической трактовке, вероятно, имеют и символический характер.
С этого момента из изобразительного искусства выделяются такие формы, которые, сохраняя общедоступность, применяются прежде всего для коммуникативных и мемориальных целей, для передачи в пространстве и закрепления во времени каких-либо сообщений. Средствами пиктографии становились все более схематичные, а затем условные изображения, в то время как художественно-образное богатство остается привилегией искусства.
В эпоху позднего неолита начинаются процессы в духовной жизни первобытного общества, которые говорят о росте влияния религии на более поздних этапах развития первобытного искусства, хотя такому влиянию подвергаются лишь определенные его формы. Направления этого воздействия во многом зависят от характера изменения самой религии. Аниматическое одушевление природы, неразличение материальных вещей и сверхъестественных явлений сменяется анимистическими представлениями о духах, выходящими за пределы единичных объектов, разделением действительности на видимый и сверхчувственный мир.
Убеждение в существовании качественных различий между отдельными, принадлежащими к тотемному классу животными и тотемным предком как таковым, ведет к появлению веры в фантастические существа — полулюдей, полуживотных, роли которых исполнялись в специальных плясках .
Важнейшим признаком нарастания религиозности в некоторых первобытных мифах является деантропоморфизация его героев, связанная с развитием анимистических представлений и тенденций к деперсонализации божественных сил в религиозном сознании. Уходя от изображения человека, вымысел, фантазия, существующая в форме мифа, сказки, легенды, приобретают мистический, иллюзорный характер, становясь религиозными по существу. Поэтому, по мысли автора, следует видеть, так сказать, разницу между мифом и мифом. Один миф может стать основой искусства, эстетически развитого сознания, другой — основой извращенных религиозных представлений, уводящих от познания мира, составной частью религиозного культа и идеологии. Таким образом, тенденция размежевания художественного творчества и религиозной образности постепенно раскалывает целостную первобытную мифологию.
Религия стремится эксплуатировать и художественную обрядность, так как коллективное воссоздание фантастических ситуаций, в которых фигурируют божества, способствует стихийному утверждению веры в сверхъестественное в сознании членов родовой группы. Но и в этой области начинается дифференциация пространственно-временных видов художественного творчества и культовой практики, использующей художественные средства. Религиозное исполнительство в неолите, и особенно в энеолите, имеет тенденцию к отчуждению от рядовой массы членов общины, со временем становясь достоянием и привилегией профессиональных хранителей культовых традиций. Постепенно происходит ослабление чувственного в религии, и главную роль в магической практике люди начинают приписывать не действиям, а словесной формуле, заклинанию или заговору.
При этом магические значения слов сохраняются и передаются через поколения на основе использования тех же механизмов, какие действуют при трансляции магической обрядности,— подражания, традиции, давления авторитета предков. У первобытных людей вырабатываются специальные языки, предоставленные в пользование только определенным группам лиц. Крайне распространен обычай употреблять в магических и религиозных церемониях песнопения и формулы, смысл которых утерян для слушающих, а иногда и для произносящих. Религия отходит от бытовой жизни общины, вырастая над нею как непостижимая форма связи с потусторонним миром.
С выделением полупрофессиональных исполнителей культовых и магических действ складывается новый тип магии. Раньше коллектив воздействовал на внечеловеческую природу и совокупная активность, интенсифицируя эмоционально-волевую напряженность всех и каждого, убеждала в эффективности «наших» совместных действий. Теперь представитель группы выступает полномочным посредником ее сверхъестественных связей с природой. Персональная активность колдуна, нередко впадающего в транс, «диктует» волю коллектива природным и человеческим объектам, в то же время адресуясь аудитории, «заражая» ее через сопереживание, воображаемое соучастие верой в успех шаманства. Впоследствии персонифицированное колдовство трансформируется в литургические церемонии служителей культа, поддерживающих «божественную власть» над зрителем путем эксплуатации средств художественного воздействия, а рудименты коллективной магии сохраняются в молитвах, внушающих верующим иллюзию личной активности. Предметные средства магии — достояние всей общины — становятся недосягаемыми дл я нее, табуированными атрибутами привилегий колдуна. Если коллективные ритуально-обрядовые действия, несмотря на их наивный утилитаризм, еще сохраняли в качестве художественной модели оптимального поведения известную ценность, то отчужденное от рядовой массы членов рода шаманство окончательно считается от целесообразных значений. Ритуалы монополизируются в кругу тех, кто берет на себя оуководство исполнением обрядов и делает их формы своей привилегией.
Претендуя на роль посредников («медиаторов») между общиной и потусторонним миром, шаманы изображают магические действия как разыгрывание собственной драмы, воздействующей на зрителя.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
