61144 (674133), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Но здесь может быть поставлен вопрос о реальности заключения унии между Московским государством и Речью Посполитой во второй половине XVI в. К этому времени Москва после взятия Казани, Астрахани и части Сибири превратилась в евроазиатскую державу с совершенно другой организацией системы власти. Если в Речи Посполитой в третьей четверти XVI в. господствовала шляхетская анархия, а крупные магнаты и шляхта царствовали в своих владениях не хуже, чем какой-либо правитель в своем государстве, то в России после опричнины Ивана Грозного была подавлена боярская оппозиция и установлено полное всевластие российского царя.
Два государства (Литва и Польша), соединенные унией 1569 г. в единое государство Речь Посполитую, которая была ориентирована на Запад, тогда как Россия – на Восток, поэтому невозможность унии между Московским государством и Речью Посполитой была обусловлена и внешнеполитическими целями. Таким образом, можно сделать вывод, что из-за несовпадения моделей государственного устройства двух государств уния теоретически и практически заключена быть не могла, несмотря не гегемонистские и амбициозные устремления глав обоих государств.
Таким образом, из всего вышесказанного можно проследить изменение внешнеполитической стратегии Речи Посполитой по отношению к Московскому государству а также взаимные разновременные тенденции к сближению. Н.М. Карамзин очень хорошо описал это в своей «Истории...», и, хотя не всегда анализировал все события, подавая некоторые из них тенденциозно, тем не менее, не упускал даже самых мелких фактов.
Через все повествования «Истории...» о Ливонской войне и переговорах об унии Московского государства и Речи Посполитой, Н.М. Карамзин анализирует личность Ивана IV Грозного и политику, которую он проводил. Также IX, X и XI тома «Истории государства Российского» описывают не только события Ливонской войны, но и время опричнины, Бориса Годунова и Смуты. И эта вторая половина труда Н.М. Карамзина заметно отличается от первой. Именно в этих томах Карамзин достиг непревзойденных высот как прозаик. «Об этом свидетельствуют сила обрисовки характеров и энергия повествования». Но не только это отличает Карамзина-историка последнего «петербургского» периода его деятельности. До сих пор Карамзин считал, что успехи централизации, которые он связывал с образованием самодержавной власти московских князей, были одновременно и успехами цивилизации. В царствование Ивана III и Василия III Ивановича не только укрепилась государственность, но и достигла успехов самобытная русская культура. В конце VIII тома, в обзоре русской культуры XV – XVI вв Карамзин с удовлетворением отмечал появление светской литературы – для него важного признака успехов образованности: «...видим, что предки наши занимались не только историческими или Богословскими сочинениями, но и романами, любили произведения остроумия и воображения». Царствование Ивана Грозного поставило историка перед сложной ситуацией: усиление централизации и самодержавия приводило не к прогрессу, а регрессу в политике, культуре и обществе. Также Н.М. Карамзин отмечает падение нравственности и губительное воздействие царствования Ивана Грозного на моральное будущее России. «Грозный, - пишет он, «хвалился правосудием,...глубокой мудростью государственной,..губительною рукою касался самых будущих времен: ибо туча доносителей, клеветников, кромешников, им образованных, как туча гладоносных насекомых, исчезнув, оставила в народе злое семя; и если иго Батыево унизило дух россиян, то, без сомнения, не возвысило его и царствование Иоанново». По сути дела, Карамзин подошел к одному из самых сложных вопросов русской истории XVI в. Здесь он отходит от своей концепции, что любой самодержец – это благо для государства. Все историки, которые признавали усиление государственности основной прогрессивной чертой эпохи, оказывались перед необходимостью оправдать опричнину и террор Грозного как историческую необходимость. Карамзин остановился в недоумении перед противоречием между усилением государственной консолидации и превращением личности царя в трагедию народа, и, безусловно, оправдав первую тенденцию, категорически осудил вторую. Он не пытался найти государственный смысл в терроре Грозного. И если Погодин в этом смысле выступает продолжателем Карамзина, то и многие последующие историки объявили взгляд Карамзина на Грозного устаревшим. Иначе отнесся к концепции Карамзина С.Б. Веселовский: «Большой заслугой Н.М. Карамзина следует признать то, что он рассказывая, про Ивана IV, про его опалы и казни, про опричнину, в частности, не фантазировал и не претендовал на широкие обобщения социологического характера. Как летописец, он спокойно и точно сообщает огромное количество фактов, впервые извлеченных им из архивных и библиотечных первоисточников. Если в оценке царя Ивана и его политики Карамзин морализует и берет на себя роль судьи, то его изложение настолько ясно и добросовестно, что мы легко можем выделить из рассказа сообщаемые им ценные сведения и отвергнуть тацитовский подход автора к излагаемым им событиям». Но отрицательные, порой сурово презрительные оценки поступков, деятельности, характера Ивана Грозного, на первый взгляд, выглядят неестественно для последовательного сторонника самодержавия. Кажется, что такая характеристика немедленно должна была дискредитировать саму основу исторической концепции Карамзина – ведь в русской истории ему не удалось найти не только идеальный, но даже приближающийся к нему образ правителя. Но на самом деле это лишь поверхностное противоречие. Характеристика Грозного целиком соответствовала политическому мировоззрению и идеологическим устремлениям Карамзина. Согласно им, «истинное самодержавие» воплощалось в человеке, обладающим ценным набором личных и государственных добродетелей. Их отсутствие чревато для государства бедами. На примере Ивана Грозного Карамзин стремиться показать, каким не должен быть самодержец. Историк В.П. Козлов считает, что «если бы в русской истории не было Ивана Грозного, Карамзин постарался бы найти фигуру, похожую на него». Образом царя-тирана историограф старался провести консервативную политическую идею, объективно имевшую важное идеологическое значение для периода царствования Александра I: самодержавие как форма правления не может быть плохой, особенно для России. Беды, свалившиеся на нее в прошлом или ожидающие ее в будущем, были и могут быть только при отсутствии у монарха положительных государственных и личных качеств. В последних томах «Истории...», где повествуется о событиях конца XVI – начала XVII в. Карамзин с еще большей неожиданностью стремится показать современникам, что в государственных бедах в это время виновато не самодержавие, а его отдельные представители, не имевшие или утратившие добродетели человека и политического руководителя.
«История государства Российского» благодаря простоте изложения удивительно доступна для восприятия и понимания. При первом прочтении создается впечатление исторического рассказа. Кажется, что именно так и разворачивались события российской истории. Вопреки логике, повествование Карамзина вуалирует, гипнотизирует, заставляет верить, как в хорошем романе, что все было именно так, как написано историком. Конечно, свою роль в таком рассказе играет концептуальное единство «Истории...». Идея самодержавия создавала впечатление цельности, что, в свою очередь, создавало иллюзию достоверности. Когда же начинаешь анализировать прочитанное, то понимаешь, что факты остаются фактами, а интерпретацию их можно подвергнуть сомнению. Царствование Ивана Грозного Н.М. Карамзин считает «ужасной переменой в судьбе царства». Историограф не находит ни одной положительной черты в Иване Грозном, а описывает только его кровавые деяния. Поражение в Ливонской войне Карамзин также оставляет на совести Ивана Васильевича, и считает, что: «Россия все имела для победы – и доблесть, и силу, но не имела великодушного отца-государя».
Интересен момент, когда Карамзин практически открыто обвиняет самодержца в трусости: «Так Иоанн пил чашу стыда, им не Россиею заслуженного!», отказавшись от предложенного Баторием поединка, который бы, по мнению польского короля, решил все их споры. Баторий писал Иоанну: «Жалеешь ли крови христианской? Назначь место и время, явись на коне и един сразимся со мной единым, да правого увенчает Бог победою!». Но к отказу Иоанна можно подойти и с другой стороны, и не обвинять его в боязни дуэли, а отметить благоразумие человека, который стоит во главе государства и от поступков которого зависит все будущее этого государства. Если бы Иван IV согласился на дуэль, он совершил бы безрассудный поступок. Обращаясь к истории Франции XIV в., можно отметить, что такой безрассудный поступок совершил король Франции Иоанн II Добрый, который в 1356 г. в битве при Пуатье бросился в сражение с секирой в руках, и, как следствие, был окружен и взят в плен. А потом французы собирали 3 миллиона экю на выкуп родного монарха. Историки категорически осуждают акцию Иоанна II как истинно рыцарскую, но не достойную монарха, ибо он должен думать не о личных страстях, а о нуждах государства.
Таким образом, отказ Ивана IV от дуэли со Стефаном Баторием выглядит иначе: русский царь выступает как истинный монарх и человек государственного ума, Стефан Баторий же скорее рыцарь, чем король, то есть проигрывает Ивану Грозному.
Он здесь противопоставляет личности и характеры, но не государей, и позиция Карамзина не научная, а морализаторская.
Автор «Истории...» стремится найти в прошлом факты, характеры исторических лиц, их поступки, интерпретация которых звучала бы нравоучительно для современности. В этом одна из своеобразных черт карамзинского миропонимания. Видя в поступках людей прошлого проявление страстей, низменных для человеческого характера, Карамзин стремится дать им объяснение, мотивировать их в положительном или отрицательном, с точки зрения собственных нравственных убеждений, смысле. ««История государства Российского» наполнена страстями, борьбой, победами и поражениями добра и зла.
Карамзин ассоциирует Ивана Грозного со злом, также он через повествование проводит мысль, что Ливонская война, начавшаяся при Иване IV, и продолженная им, также является злом. Историограф прямо не сообщает это в «Истории...», но об этом мы можем догадаться по характеристике исторических лиц, таких как Сильвестр и Адашев – любимцев Ивана Грозного до 1560 г. «Сильвестр, наставник Иоанновой совести, всегда требовал от него воздержания, умеренности в физических наслаждениях, к коим юный монарх имел сильную склонность...». Также, говоря о смерти Сильвестра, Карамзин пишет, что это «муж незабвенный в нашей истории, краса века и человечества, сей знаменитый временщик явился вместе с добродетелью царя и погиб с нею…». Феномен удивительный в тогдашних обстоятельствах, известный своею единственно неизмеримою силою искреннего благолюбия, коего божественное вдохновение дарит ум естественный в самой тьме невежества и вернее науки, вернее ученой мудрости руководствует людей к великому». Таким образом, Карамзин восхищается Сильвестром. Про Адашева историограф пишет, что «все покорялось его уму и добродетели». И лучшее время правления Н.М. Карамзин также связывает с двумя этими людьми, и, приближая ужасное правление Ивана Грозного без Адашева и Сильвестра, говорит: «Увидим, как он без них властвовал, и если не Иоанн, то любимцы его с 1546 по 1560 г. управляли Россиею, то для счастья подданных и царя не надлежало бы сим добродетельным мужам оставлять государственного кормила – лучше неволею творить добро, чем волею - зло». В этих строках просматривается все негативное презрительное отношение историографа к личности Ивана IV, и, следовательно, ко всей его политической деятельности. Из вышесказанного можно увидеть, что Карамзин отдавал предпочтение Адашеву и Сильвестру как разумным и честным государственным деятелям. И автор «Истории…» несколько раз в своем произведении подчеркивает, что «Адашев и Сильвестр не одобряли войны Ливонской, утверждая, что надобно прежде всего искоренить неверных и злых врагов России и Христа; что ливонцы, хотя и не греческого исповедания, но христиане, и для нас не опасны; что Бог благословляет только битвы справедливые, нужные для целости и свободы держав». «Неверным, злым врагом» России Карамзин считает Литву и выступает прежде всего за войну с ней, нежели с Ливонией, которая «уже перестала мыслить о сохранении независимости». Западный сосед для России во второй половине XVI в. выступает одним из основных векторов политики. Карамзин правильно отмечает этот вектор, но он смотрит на него с позиции уже свершившихся событий и потому с легкостью судит Ивана Грозного за то, что он пошел сначала на более слабого противника. И в результате этого стал причиной усиления западного противника путем объединения Литвы и Польши. Причем Речь Посполитая стала непосредственной и единственной соседкой России, с границей, простиравшейся на две тысячи километров от Балтики до Черного моря. «Но, став соседями вновь через 330 лет (из-за монголо-татарского нашествия западнославянские земли оказались отрубленными, прямые русско-польские контакты прекратились(1239-1569)), Польша и Русь обнаружили, что они представляют по отношению друг к другу совершенно чуждые, враждебные государства с диаметрально противоположными государственными интересами».
Польша, как католическое государство, включившее в свой состав белорусские и украинские земли, «редко населенные и зависимые от Польши», стремилась легально закрепить за собой эти территории, но и ставила своей первейшей внешнеполитической задачей присоединить те русские земли, которые были утрачены Литвой в XVI в. в пользу Московского государства.
Русское государство, наоборот, рассматривало «Беларусь и Украину как исторически принадлежащее ему наследие древней Руси, как часть державы Рюриковичей, которую Москва была призвана возвратить в общерусское православное лоно». Московские цари считали своей наиважнейшей, государственной, национальной и религиозной задачей освобождение православного в своей массе белорусского и украинского населения от польско-литовской зависимости. К этому добавлялась не менее важная государственная задача прорыва Московского государства к морям, задача выхода для сношений с Западной Европой, чему препятствовал польский барьер, обрекавший Россию на медленную стагнацию и культурно-экономический застой, ибо целеустремленная польская политика состояла в том, чтобы не допустить прямых контактов России с Западной Европой и, таким образом заставить Российское государство согласиться на польское посредничество во всем, что касалось любых связей с остальным миром. Отсюда борьба за Украину и Беларусь, борьба за влияние и владение славянским населением. Восточная Европа становилась неизбежной ближайшей перспективой русско-польских отношений в XVI – XVII вв. И то, что эта борьба будет вестись отнюдь не мирными, дипломатическими средствами, а путем войны, было ясно уже в 70-е гг. XVI в. для обеих сторон.
Н.М. Карамзин правильно понял, что Литва и Польша, а не Ливония, составляли главный барьер для выхода России к Балтийскому морю. Но оценивал он эти события с ретроспективной точки зрения. Адашев и Сильвестр не одобряли Ливонской войны как войны несправедливой. «Бог одобряет только воины справедливые». Здесь просматривается провиденциализм историографа, когда он анализирует и оценивает исторические события, не раскрывая политических или иных причин их участников, а лишь навязывает им, а, следовательно, и нам, идею воли Бога. Тем не менее, современные авторы по истории дипломатии сейчас утверждают, «что с первых же дней войны в правительстве образовались две группы: Адашев и его кружок считали необходимым продолжение военных действий на юге с крымскими татарами и Турцией. Московское же дворянство вместе с И.М. Висковатым было решительным сторонником Ливонской войны. Программа борьбы за Прибалтику отвечала их интересам. Боярство рассчитывало на новые поместные раздачи и расширение торговли со странами Восточной и Западной Европы». Таким образом, мы можем убедиться, что Адашев и Сильвестр, которые входили в ближний круг, всего лишь боролись за свои интересы, и мы можем поставить под сомнения все карамзинские восхвалительные эпитеты, посвященные этим людям. Также следует добавить, что после взятие в 1558 г. Нарвы и Дерпта, когда нависла угроза над Ревелем и Ригой, победной завершение войны было совсем близко, но «Адашев, руководивший войсками, не воспользовался благоприятным моментом, и вскоре наступление прекратилось. Адашев затягивал войну, заключив перемирие с Ливонским орденом с мая по ноябрь1559 г. Прекращение военных действий в Ливонии непосредственно совпало с началом похода брата Адашева, Даниила, в 1559 г. на крымские улусы. Адашев считал необходимым консолидацию свободных южных земель. Впоследствии, Иван Грозный обрушил на Адашева и Сильвестра свой гнев по поводу затянувшейся Ливонской войны. Следовательно, и здесь Иван Грозный выступает как разумный правитель, который, приняв решение, идет к его реализации (в данном случае, к победе в Ливонской войне) и устраняет все сепаратистские тенденции, мешающие осуществлению задуманного.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
