59279 (673062), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

В конце XVIII — первой половине XIX вв. российская территориальная экспансия продолжалась, но ее успехи потребовали переопределения государственного этнополитического курса. В отличие от прежних приобретений XVIII в., «в состав империи вошли территории с собственными длительными традициями государственного существования или самоуправления, населенные народами с развитой национальной культурой Это сделало для власти особенно острой проблему выработки государственной идеологии и определения способов скрепления всех составных частей империи в единое целое» Наиболее двусмысленная (хотя и по разным причинам) ситуация сложилась в Закавказье и на западных границах.

Что касается первого региона, то, как отмечает С В Лурье, «два из трех основных закавказских районов имели права на византийское наследство, прежде всего это казалось грузин, сохранивших чистоту Православия в самых тяжелых условиях и в некоторые моменты истории оказывавшихся чуть ли не единственными хранителями неповрежденной православной традиции» Поэтому в Закавказье оказывался проблематичным любой этнополитический курс. « с одной стороны, эти народы должны были иметь в империи статус, равный статусу русских (этого требовала религиозная составляющая имперского комплекса)». Но такой подход разрушал бы специфическую имперскую асимметрию «центр-периферия», означая появление в имперском сакрально-политическом пространстве еще одного центра с онтологически равным статусом Видимо, именно это обстоятельство и повлекло за собой не планировавшееся изначально и сопровождавшееся серьезными колебаниями лишение престола династии Багратидов. С другой стороны, последовательно интегративная и ассимиляторская политика в добровольно вошедшем в состав империи Закавказье не могла быть легитимизирована и необходимо должна была бы проводиться насильственно. Однако «насилие над христианскими народами просто разрушало всю идеальную структуру империи как Великого Христианского царства и превращало ее в голый этатизм без иного внутреннего содержания, кроме прагматического», — не говоря уже о том, что именно прагматические соображения побуждали к крайней осторожности в этом регионе, столь критическом с точки зрения военно-стратегических интересов России.

Противоречие это так и не нашло удовлетворительного разрешения. В течение нескольких десятилетий политико-административное и отчасти социальное измерения автономии Закавказья были ликвидированы — но лишь юридически. С.В.Лурье показывает, каким образом, «несмотря на то, что в Закавказье были уничтожены все прежде существовавшие государственные формирования и все системы местной власти, в крае де-факто складывалось самоуправление, причем почти неподконтрольное для русских». Такой подход обеспечил относительную стабильность на протяжении нескольких десятилетий, но не более — и в конце концов продемонстрировал свою несостоятельность.

Иные проблемы возникали на Западе. Наличие в Великом княжестве Финляндском и Царстве Польском структур западного типа было изначально расценено как достаточное основание для проведения здесь еще более мягкой политики, чем в других регионах; если в иных случаях консервировавшие элементы местного уклада «привилегии давались не регионам и народам..., а сословиям, классам, корпорациям и городам», то предоставленная западным окраинам автономия оказалась гораздо более широкой. Видимо, такой подход был связан не только с возможностью масштабного сопротивления в случае принятия более решительных унификаторских мер, но и с особенностями восприятия этих столь вестерн изо ванных регионов вестернизованной же российской элитой. Высказанное Александром I в тронной речи 1818 г. при открытии польского сейма намерение «распространить на все страны, попечению моему вверенные», конституционные начала, весьма показательно в двух смыслах. Во-первых, монарх рассматривает себя как главу внутренне неоднородного политического конгломерата, а не единого государства; во-вторых, Польша выступает как полигон для отработки возможных вариантов политической реорганизации этого конгломерата, которая должна быть предпринята, «как только начала столь важного дела достигнут надлежащей зрелости» — то есть, очевидно, по мере их приближения к западным стандартам. Эти намерения (высказанные, кстати, уже в период деятельности Александра I, обычно расцениваемый как «реакционный»), не были реализованы; но наличие соответствующего плана (Новосильцева-Дюшена) позволяет предположить, что их исполнение рассматривалось как хотя бы вероятное

Однако такой подход, в рамках которого традиционная имперская политика поддержания внутренней неоднородности парадоксальным образом становилась инструментом реформирования традиционных структур, встретил и серьезные возражения, в частности, со стороны К.В.Нессельроде. «Каким образом император мог бы в одной части своих владений быть самодержавным, а в другой — конституционным монархом? Русский народ имеет право на то, чтобы с его пожеланиями считались: предприятие это по существу было бы антинациональным». Здесь отразился идеал политической гомогенности, мотивированный ссылкой на народ — причем последний термин употребляется явно в этническом смысле, а не в плане общего подданства или, тем более, гражданства, (тогда более уместным было бы определение «российский»), — то есть фактически идеал Государства-нации. Впрочем, в первой четверти XIX в. подобные тенденции еще не стали господствующими, и преобладал курс на сохранение местных автономий — «такая политика соответствовала планам советника Александра I М Сперанского по созданию вокруг русских территорий пояса провинций, при управлении которыми следовало бы учитывать местные особенности».

При этом М.М.Сперанский, руководивший, в частности, финляндской политикой Александра, применял аналогичные принципы и в совершенно иных условиях — и, соответственно, по другим причинам. В разработанных под руководством М.М.Сперанского в бытность его генерал-губернатором Сибири «Уставе об управлении инородцев» и «Своде степных законов кочевых инородцев Восточной Сибири» была сформулирована классификация нерусских народов (бродячие, кочевые и оседлые), использовавшая образ жизни в качестве маркера уровня цивилизационного развития Так, народы, уже достигшие стадии оседлого быта, приравнивались к русскому населению и включались в состав соответствующих сословий (хотя и с некоторыми изъятиями в виде свободы от рекрутской повинности); для прочих же в той или иной степени сохранялась широкая автономия, предусматривавшая в том числе и функционирование традиционных властных институтов

Тем самым имплицитно подразумевалась перспектива выравнивания этого уровня, и, в конечном счете, интеграция нерусских этносов в состав единого организма. Перспектива, впрочем, достаточно отдаленная, — и потому к желаемой цели предполагалось продвигаться путем мягкой коррекции, а не решительного пересмотра традиционной имперской политики. «Исходя из представления о разрыве между имперской (трактуемой как универсальная) и туземной (трактуемой как партикуляристская) юридическими ментальностями, Сперанский ориентировался на длительное преодоление этого разрыва путем изучения и кодификации местного обычного права». Видимо, подразумевалось, с одной стороны, плавное подтягивание к достигнутому русским ядром империи уровню развития модернизационных процессов ее восточных окраин, с другой стороны — столь же плавное дальнейшее продвижение по пути модернизации самого ядра империи при использовании в качестве своего рода эталона окраин западных

Однако эта стратегия так и не была реализована в полной мере, хотя ее элементы прослеживаются и во второй четверти XIX в Сами обстоятельства восшествия на престол Николая I наглядно продемонстрировали, что вестернизация имперской элиты начала приносить неожиданные и нежелательные плоды, ставя под сомнение оба основных компонента политической легитимации самодержавия — и традиционный, связанный с исторической преемственностью, и восходящий к петровскому наследию реформаторский, ассоциировавшийся с усвоением европейских начал Правительство, по мнению декабристов, уже не могло претендовать на роль «единственного европейца в России» (Пушкин) — и это мнение тем более разделялось вестернизованными локальными элитами

Таким образом, империя столкнулась с необходимостью противостоять западному влиянию — необходимостью, впервые и с некоторым опережением осознанной еще в конце правления Екатерины II и ставшей с той поры действительно серьезной проблемой

Это обстоятельство углубляет противоречивость российского этнополитического курса — в особенности на западных окраинах, превращавшихся из эталона для остальной империи в источник угрозы Опережающая модернизация (в первую очередь Польши) привела к формированию здесь (в полном соответствии с концепцией Э Геллнера) протонациональных сообществ, развернувших борьбу за эмансипацию от имперского господства — уже не под сословными или локально-территориальными, но именно под национальными знаменами, что и стало главной угрозой политической стабильности России

Принципиально важным при этом представляется тезис Э Геллнера о первичности национализма (т е сформулированного интеллектуальной в первую очередь элитой ответа на вызов индустриальной эпохи), приводящего в конечном счете не к возрождению или освобождению нации (как это видится самим националистам), а к ее формированию «Именно национализм порождает нации, а не наоборот Конечно, национализм использует существовавшее ранее множество культур или культурное многообразие выборочно и чаще всего коренным образом трансформируя Мертвые языки могут быть возрождены, традиции изобретены, совершенно мифическая изначальная чистота восстановлена» Но вся эта фальсификация исторического прошлого (и одновременно — конструирование новой социальной реальности) «очень глубоко уходит корнями в своеобразные структурные требования индустриального общества»

Соответствует концепции Э. Геллнера и конкретизирует ее принадлежащее М. Хроху широко известное описание основных фаз, которые проходили в своем развитии национальные движения Восточной Европы (фаза А — интерес небольшой группы интеллектуалов к народному языку, традициям и культуре, Б — развернутая этой группой агитация за национальное возрождение, результатом которой становится национальная мобилизация более широких социальных групп, входящих в состав данного этноса, и придание их деятельности политического оттенка В — оформление массового движения, направленного на политические цели) А. Каппелер показал принципиальное соответствие этой схеме национальных движений, возникших на территории Российской империи, хотя и отметил наличие определенной специфики, связанной с тем, что в течение долгого времени «традиционные династическо-имперские принципы проявляли большую интегрирующую силу» — и этот аспект заслуживает более детального анализа.

Действительно, императив сохранения стабильности имперской этнополитической конструкции требовал от николаевского правительства проведения достаточно жесткого курса по отношению к национальным движениям и даже самой возможности их возникновения В особенности, конечно, эта жесткость заметна в Польше, восстанием 1830 г выступившей как «застрельщик» (термин А Каппелера) национального подъема на периферии Российской империи Это объясняется тем, что польская шляхта к началу XIX в по ряду причин уже подверглась достаточно интенсивной национальной политической мобилизации, таким образом, «польское национальное движение не нуждалось в фазе "А", оно прямо перешло в фазу "Б"».

Восстание 1830 г (воспринятое тем более болезненно, что до него «Николай в качестве конституционного монарха, наперекор своим личным вкусам, был более корректен, чем Александр — творец польской конституции 1815 г») было одним из первых проявлений новой политической ментальное, в рамках которой даже самая широкая автономия в составе имперской системы переставала удовлетворять локальную элиту, ранее без особых затруднений интегрировавшуюся в состав элиты имперской В целях преодоления этого конфликта был ликвидирован военно-политический компонент польской автономии (замена конституции Органическим статутом 1832 г), развернуто давление на польскую идентичность как таковую (закрытие Варшавского и Виленского университетов, воссоединение в 1839 г униатов с православной Церковью), особенно заметное в Западном крае В Манифесте 1832 г, несмотря на декларированное в нем стремление сохранить особое административное положение Польши в составе империи, отразился переход к принципиально новому определению целей российской политики в этом регионе «чтобы Царство Польское, имея особое соответственное потребностям его управление, не переставало быть нераздельной частью Империи Нашей и чтобы отныне жители онаго составили с Россиянами единый народ согласных братий»

Включая этнический критерий в число референтных для себя, имперское правительство принимало тем самым логику противника — особенно заметно это отразилось в начатой после 1830 г кампании русской колонизации Польши и Западного края (как крестьянской, так и помещичьей), на которую возлагались серьезные надежды в плане изменения политической ситуации в регионе. Так, прямо связывал культурный и политический моменты (что является сущностным признаком национализма) виленский генерал-губернатор Ф Я Миркович «Введение в сей край тысячи или более русских фамилий непременно бы произвело значительный нравственный переворот в пользу правительства, основало бы русскую народность и составило бы центр, к которому благомыслящие туземные владельцы стали бы присоединяться» Однако из-за различных сложностей (преимущественно бюрократического и финансового характера) русская колонизация Польши и Западного края не приобрела сколько-нибудь широких масштабов и, соответственно, политического значения

И в ряде других регионов в правление Николая I были приняты меры, сокращавшие их традиционную автономию. Однако их никак нельзя назвать систематическими Некоторая активизация православного миссионерства в Прибалтике, Поволжье и Сибири, ограничение автономии Бессарабии, ужесточение законодательства о евреях — все это имело место, но в целом не означало решительною пересмотра этнополитического курса предшествовавших царствований. Более того, за попытками слишком резкого перехода к национально-государственной («обрусительной») политике следовал возврат к прежним ориентирам, так, после принятия в 1833 г постановления Государственного Совета относительно Закавказья, в котором формулировалось намерение этот регион «...связать с Россией, гражданскими и политическими узами в единое тело, заставить жителей тамошних говорить, мыслить и чувствовать по-русски», и десятилетия непрерывного сопротивления последних такой перспективе следует период деятельности в качестве наместника Кавказа М.С.Воронцова и победы мнения, что «только традиционная гибко-прагматичная политика и сотрудничество с нерусскими элитами могут обеспечить окончательное закрепление Кавказа за Россией».

Характеристики

Список файлов реферата