58268 (672473), страница 2
Текст из файла (страница 2)
В середине февраля 1917 г. в Петрограде возникли перебои с подвозом хлеба. Возле булочных выстроились «хвосты». В городе вспыхнули забастовки:18 февраля остановился Путиловский завод.
Тысячи работниц вышли на улицы города. Они выкрикивали: «Хлеба!» и «Долой голод!». В этот день в стачке участвовали около 90 тыс. рабочих, причём забастовочное движение разрасталось подобно снежному кому. На следующий день бастовали уже более 200 тыс. человек, а ещё через день - свыше 300 тыс. человек (80% всех столичных рабочих). На Невском проспекте и других главных улицах города начались митинги. Их лозунги становились всё решительнее. В толпе уже мелькали красные флаги, слышалось: «Долой войну!» и «Долой самодержавие!». Демонстранты пели революционные песни.
25 февраля 1917 г. Николай II из Ставки телеграфировал командующему столичным военным округом генералу Сергею Хабалову: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжёлое время войны».
Генерал попытался выполнить приказание. 26 февраля арестовали около ста «зачинщиков беспорядков». Войска и полиция начали разгонять демонстрантов выстрелами. Всего в эти дни погибли 169 человек, около тысячи получили ранения (позднее из числа раненых скончалось ещё несколько десятков человек).
Однако выстрелы на улицах привели только к новому взрыву возмущения, но уже среди самих военных. Солдаты запасных команд Волынского, Преображенского и Литовского полков отказались «стрелять в народ». Среди них вспыхнул бунт, и они перешли на сторону демонстрантов. 27 февраля 1917 г. Николай II записал в дневнике: «В Петрограде начались беспорядки несколько дней тому назад; к прискорбию, в них стали принимать участие и войска. Отвратительное чувство быть так далеко и получать отрывочные нехорошие известия!». Государь послал в мятежную столицу генерала Николая Иванова, приказав ему «с войсками водворить порядок». Но из этой попытки в конечном итоге ничего не вышло.28 февраля в Петрограде сдались последние защитники правительства во главе с генералом Хабаловым. «Войска постепенно так и разошлись... - рассказывал генерал. - Просто разошлись постепенно, оставив орудия». Министры скрылись, а потом их поодиночке арестовали. Некоторые сами явились под стражу, чтобы избежать расправы.
В последний день февраля государь отбыл из Могилёва в Царское Село. Однако по дороге поступили сведения, что путь занят восставшими. Тогда царский поезд повернул в Псков, где находился штаб Северного фронта. Сюда Николай II прибыл вечером 1 марта.
В ночь на 2 марта Николай II вызвал главнокомандующего фронтом генерала Николая Рузского и сообщил ему: «Я решил пойти на уступки и дать им ответственное министерство». Николай Рузский немедленно сообщил о решении царя по прямому проводу Михаилу Родзянко. Тот отвечал: «Очевидно, что Его Величество, и Вы не отдаёте себе отчёта в том, что здесь происходит; настала одна из страшнейших революций, побороть которую будет не так легко... Время упущено и возврата нет». М. Родзянко сказал, что теперь необходимо уже отречение Николая в пользу наследника. Узнав о таком ответе М. Родзянко, Н. Рузский через Ставку запросил мнение всех главнокомандующих фронтами. Утром в Псков стали приходить их ответы. Все они умоляли государя для спасения России и успешного продолжения войны подписать отречение. Вероятно, самое красноречивое послание пришло от генерала Владимира Сахарова с Румынского фронта. Предложение об отречении генерал назвал «гнусным». Около 14 часов 30 минут 2 марта об этих телеграммах было доложено государю. Николай Рузский также высказался за отречение. «Теперь придется сдаться на милость победителя» - так он выразил своё мнение приближённым царя. Подобное единодушие вождей армии и Думы произвело на императора
Николая II сильное впечатление. Особенно его поразила телеграмма, присланная великим князем Николаем Николаевичем...
Вечером того же дня в Псков прибыли депутаты Думы А. Гучков и В. Шульгин. Государь принял их в своём вагоне. В книге «Дни» В. Шульгин так передавал слова Николая II: «Голос его звучал спокойно, просто и точно.
- Я принял решение отречься от престола... До трёх часов сегодняшнего дня я думал, что могу отречься в пользу сына Алексея... Но к этому времени я переменил решение в пользу брата Михаила... Надеюсь, вы поймёте чувства отца... Последнюю фразу он сказал тише...».
Николай передал депутатам манифест об отречении, отпечатанный на пишущей машинке. На документе стояла дата и время: «2 марта, 15 часов 5 минут».
Тобольск
В революционных условиях временное правительство сочло за лучшее, чтобы семья бывшего царя покинула дворец. Обсуждались разные варианты - в частности, Евгений Сергеевич Боткин, лейб-медик императорского двора, настаивал на Ливадии, доказывая, что в теплом климате Александра Фёдоровна могла бы чувствовать себя лучше.
Была также возможность направить царскую семью в Англию, на попечение Георга V, но тот, чувствуя себя на троне весьма непрочно, опасаясь недовольства подданных, предпочёл отказаться. Этот официальный отказ вручил Керенскому посол Великобритании Джордж Бьюкенен. В конечном итоге, выбор остановили на Тобольске - городе, удалённом равно и от Москвы и от Петербурга и достаточно богатом. По словам наставника цесаревича Пьера Жийяра: Трудно в точности определить чем руководствовался Совет Министров, решая перевести Романовых в Тобольск. Когда Керенский сообщил об этом Императору, он объяснил необходимость переезда тем, что Временное правительство решило принять самые энергичные меры против большевиков; в результате, по его словам неминуемо должны были произойти вооружённые столкновения, в которых первой жертвой стала бы царская семья… Другие же предполагали, что это решение было лишь трусливой уступкой крайним левому крылу, требовавшему изгнания Императора в Сибирь, ввиду того, что всем непрестанно мерещилось движение в армии в пользу Царя.
Практически до последнего дня дата и место, куда должны были отправиться Романовы, держались в секрете. В последние дни Романовых посетили генерал Корнилов и великий князь Михаил Александрович. С ним увидеться наедине пленникам не разрешили, все 10 минут разговора в комнате находился караул.
2 августа 1917 года поезд под флагом японской миссии Красного Креста в строжайшей тайне отбыл с запасного пути. Каждые полчаса по вагону проходил дежурный офицер в сопровождении часового, «удостоверяясь в наличии всех в нём помещённых…» Временному правительству посылались телеграммы с докладом.
Первая из них гласила: следуем благополучно, но без всякого расписания, по жезловому соглашению. Кобылинский, Макаров, Вершинин.
5 августа 1917 года специальный поезд прибыл в Тюмень. Семье следовало здесь пересесть на пароход «Русь», который должен был по реке Тоболу доставить их до места. В тот день была послана ещё одна телеграмма: Посадка на пароход совершена вполне благополучно.… Шестого вечером пребываем в Тобольск. Кобылинский Макаров, Вершинин. После прибытия, царской семье пришлось прожить на пароходе ещё семь дней, дом бывшего губернатора спешно ремонтировался и приготовлялся к их приёму. Тобольское заключение в т.н. «Доме Свободы» не было тягостным для царской семьи. Продолжалось обучение детей - им преподавали отец, мать, Пьер Жийяр, фрейлина Анастасия Гендрикова. Гуляли по саду, качались на качелях, пилили дрова, ставили домашние спектакли. Учительница императорских детей М.К. Битнер вспоминала: Она любила и умела поговорить с каждым, в особенности - с простым народом, солдатами. У неё было много общих тем с ними: дети, природа, отношение к родным… Её очень любил, прямо обожал комиссар В. С. Панкратов. К ней, вероятно, хорошо относился и Яковлев… Девочки, потом смеялись, получив от неё письмо из Екатеринбурга, в котором она, вероятно, писала им что-нибудь про Яковлева: «Маше везёт на комиссаров». Она была душою семьи.
Накануне Рождества выпало столько снега, что Пьер Жийяр предложил выстроить для детей ледяную горку. В течение нескольких дней, четыре сестры дружно таскали снег, затем Жийяр и князь В.А. Долгорукий вылили на неё тридцать вёдер воды.
На Рождество было устроено две ёлки - одна для царской семьи, вторая - в караульном помещении для прислуги и конвоиров. Узникам было разрешено посещать церковь при губернаторском доме, причём каждый раз при этом выстраивался коридор из сочувствующих.
Во время рождественского богослужения произошёл неприятный инцидент - один из священников возгласил «Многую лету» императорской семье, чем привёл в замешательство всех присутствующих. Епископ Гермоген тотчас отослал священника в Абалакский монастырь, но по городу пошли упорные слухи о готовящемся побеге царской семьи, режим содержания узников был ужесточён.
Отъезд в Екатеринбург
После прихода к власти нового, большевистского правительства страсти вокруг заключенной в Тобольске царской семьи продолжали накаляться. В конце января 1918 года Совнарком принял решение об открытом суде над бывшим царем, причем главным обвинителем должен был выступить Лев Троцкий. Суд должен был состояться в Петербурге или Москве, причем для того, чтобы доставить туда бывшего царя. В Тобольск был направлен комиссар В. В. Яковлев, В книге следователя белой армии Н.А. Соколова сохранились глухие намеки о недоброжелательстве «революционной охраны» и подстрекательстве к самосуду, а также авантюрного характера заговоре с целью вывоза царской семьи в Германию.
22 апреля 1918 года комиссар Яковлев прибыл в Тобольск. От первоначального плана - вывезти из Тобольска семью в полном составе пришлось отказаться, так как 12 апреля Алексей достаточно сильно ушибся и был не в состоянии самостоятельно передвигаться.
25 апреля Яковлев встретился с бывшим царем и официально объявил, что собирается увезти его одного. Николай попытался спорить, но Яковлев недвусмысленно напомнил о его статусе арестанта, и пригрозил насилием, или, же отказом от исполнения, возложенного на него поручения, в случае которого «могут прислать вместо меня другого, менее гуманного человека». Ни пункт назначения, ни причина отъезда по свидетельству полковника Кобылинского бывшему царю сообщены не были. Сам Николай держался мнения, что его собираются вынудить скрепить своей подписью Брестский мир, и резко протестовал против подобного. Царица приняла решение сопровождать супруга. Остается неизвестным, как случилось, что к ним присоединилась Мария. Высказывались мнения, что она это сделала добровольно, или же наоборот, была выбрана матерью как самая физически крепкая из сестер.
26 апреля в 3 часа 30 минут утра к крыльцу были поданы сибирские «кошевы» - телеги, причем во вторую, предназначенную для императрицы уложили соломенный тюфяк. Кроме жены и дочери сопровождать царя в этой поездке должны были сопровождать князь Долгоруков, доктор Боткин, камердинер Чемодуров, фрейлина Демидова и камердинер царя Иван Седнев. Впереди и позади экипажей двигалась охрана из отряда Яковлева с двумя пулеметами и восемь солдат тобольского гарнизона. Тюмень, где предполагалось сесть на поезд, отстояла от Тобольска на 260 верст, путь лежал через Иртыш, и Тобол, где уже в скором времени должен был начаться ледостав, что делало дорогу тяжелой и в какой-то мере опасной.
26 апреля в 9 часов вечера кортеж прибыл в Тюмень. Полковник Кобылинский за прошедшие два дня успел получить две телеграммы от своих людей, удостоверившие успех экспедиции. 27 апреля , Яковлев разместил семью в вагоне первого класса, причем отделил царя от жены и дочери. На следующий день Кобылинскому была направлена телеграмма следующего содержания: «Едем благополучно. Христос с нами. Как здоровье маленького. Яковлев». По дороге стало известно, что Екатеринбург собирается силой задержать бывшего царя.
Следует заметить, что в Екатеринбурге не было сделано предварительных приготовлений к приему царской семьи. Инженер Ипатьев получил приказ очистить дом к 3 часам пополудни 29 апреля, охрану вначале несли спешно командированные для этого охранники из местной тюрьмы. Царский поезд, вначале прибывший на станцию Екатеринбург I немедля был окружен любопытными, невесть откуда узнавшими о случившемся, и потому во избежание возможных эксцессов, был переведен на станцию Екатеринбург II, куда были поданы два автомобиля. Сопровождавшие царя фрейлина Шнейдер, граф Татищев, князь Долгоруков (у которого при обыске было найдено 80 тыс. рублей и два револьвера), и графиня Гендрикова были немедленно арестованы и препровождены в местную тюрьму.
Остальные были доставлены в дом Ипатьева, причем для арестованных первоначально были выделены четыре угловых комнат на втором этаже, где в общей спальне разместились царь, царица и великая княжна.
Дом Ипатьева
По приезде арестованных ждал тщательный обыск, причем проверены были все вещи, вплоть до сумочек царицы и великой княжны, велено было также заявить о денежных суммах, бывших в распоряжении у каждого. Режим в доме Особого Назначения был достаточно однообразным - утром чай с хлебом, оставшимся после вчерашнего дня, в обед - горячее (мясной суп, котлеты или жаркое), кроме того повар Седнев варил макароны, для чего в его распоряжение предоставлен был примус. Вечером полагалось разогревать то, что осталось от обеда. За стол по приказу бывшего царя, садились вместе прислугой, так как столовых приборов не хватало и есть приходилось по очереди. Вечерами Мария играла с отцом в безик или триктрак, по очереди с ним читала вслух «Войну и мир», в очередь с матерью и сестрами дежурила у постели больного Алексея. Ложились спать около 10 часов вечера. В дом порой допускались камердинер Чемодуров (давший позднее показания Н.А. Соколову, ведшему расследование по факту расстрела царской семьи) и доктор Деревенько. Женщины, приносившие для заключенных еду из местной столовой внутрь не допускались, и вынуждены были передавать принесенное через охранников, также съестное пытались доставлять монахини, но эти поставки узникам не попадали, из опасения, что «передачи» могут содержать в себе тайные послания. На Пасху 1918 года в дом было разрешено войти священнику местной церкви, также доставлены были куличи и крашеные яйца. Гулять разрешалось в небольшом дворике, окруженном со всех сторон двойным забором, причем во время прогулок приказано было держаться всем вместе, и охрана в саду значительно увеличивалась.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
