56972 (671617), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Максудов, правда, подчеркивает, что две граничащие с Украиной с севера области – Белоруссия и Центральный Черноземный район, очевидно, не попали в зону голодной смерти. Для Белоруссии объяснение достаточно просто: она принадлежала к зоне завоза хлебов наряду с Северо-Западным и Центральным районами страны, которые традиционно не могли обеспечить себя собственным зерном и дополнительно снабжались за счет зернопроизводящих регионов. В 1930-е гг. здесь и относительно слабее была развита система госпоставок зерна, и репрессивные меры соответственно проводились не столь ожесточенно, как в зерновых районах. Это не относится к Центральному Черноземному району, который считался зерно производящим и в начале 1930-х гг. должен был обеспечивать по разверстке около 10% всего поставляемого государству хлеба. Почему же данный район в отличие от остальных русских зерновых областей в известной степени обошла стороной голодная волна? Конквест, равно как и Мейс, пытается поддержать тезис о геноциде, приводя сведения о чрезвычайных мерах на этом участке российско-украинской границы: «Существенным представляется, что фактически имели место распоряжения, направленные на недопущение украинских крестьян в Россию, где продовольствие было доступнее. Когда же им удавалось миновать кордоны, предписывалось конфисковывать продукты, которые они несли с собой, перехватывая их по возвращении. Явно был отдан приказ у самого верха, и мотив у него мог быть только один». В качестве доказательства существования этих «приказов» и «декретов» Конквест приводит слова одного украинского эмигранта о конфискации зерна и недопущении украинских крестьян через границу с русскими областями. Те же источники содержат, тем не менее, сведения, что какая-то часть зерна все же попадала таким путем в голодающие районы.
Нет сомнения, что приводимые украинскими эмигрантами факты соответствуют действительности. Однако делаемый Конквестом вывод о том, что их следует рассматривать в связи с осуществлением национальной политики, представляется неубедительным. Конквест обходит при этом некоторые само собой напрашивающиеся вопросы: украинские крестьяне подвергались гонениям потому, что они были украинцами, или поскольку они являлись крестьянами? Почему умирали от голода русские крестьяне в Поволжье и в восточных зернопроизводящих районах? И почему, в противоположность тому, голод до какой-то степени пощадил северо-западную часть Украины? Многое говорит за то, что осуществляемые правительством меры касались всего советского крестьянства, а ни в коем случае не одних украинцев. Так, пишет сам Конквест, украинские рабочие могли брать с собой хлеб для собственного пропитания, когда отправлялись на работу в пораженные голодом области. Согласно произвольной интерпретации американского историка, представителями украинского народа должны в таком случае считаться только украинские крестьяне, против которых якобы было направлено острие правительственной политики. Конквест утверждает даже, что в украинских городах, населенных преимущественно русскими, не было голодных смертей. Наблюдение это не выдерживает критики, хотя, безусловно, среди городских рабочих и служащих жертв голода было немного. В нашем распоряжении есть данные о родившихся и умерших в Киеве, из которых следует, что в 1932–1933 гг. в городе сверх среднестатистической величины умерло 60 тыс. человек, или почти 10% населения, скончавшихся главным образом, как можно предположить, вследствие эпидемий, вызванных прогрессирующим недоеданием. Массовая гибель от голода наблюдалась лишь в сельской местности зерновых районов, однако симптомы постоянного недоедания зимой 1932/33 г. были отмечены в большинстве областей, включая и города.
Чтобы придать правдоподобие тезису о геноциде, ввиду отмеченных случаев голодной смерти в русских зернопроизводящих регионах, Конквесту следовало бы доказать, что на границах между российскими административными округами не применялись меры, аналогичные тем, что были введены на границе Украины с Россией. Однако сделать это очень трудно. Приведенные наблюдения отчасти связаны с применением общего паспортного режима, в соответствии с которым и внутри Украины искавшие убежища в городах крестьяне силами милиции высылались обратно в деревню. Ограничение всех советских колхозников в гражданских правах, санкционированное законом о паспортах, оставалось в силе вплоть до 1974 г.
Применение заградотрядов для пресечения провоза хлеба через административные границы также нельзя отнести к украинской специфике. Они использовались впервые зимой 1928 г. в комплексе чрезвычайных мер по заготовке зерна. Поскольку руководители местных партийных и советских органов несли персональную ответственность за выполнение плана поставок зерна, они всеми средствами пытались воспрепятствовать неконтролируемому вывозу зерна из своих районов. Контроль на границах, очевидно, был связан с введением первоначально с октября 1932 г. на Северном Кавказе, а позднее действовавшим также на Украине «бойкотом» тех районов, которые являлись наиболее отстающими в выполнении обязательств по госпоставкам. Такие административные округа заносились на «черную доску» и полностью лишались подвоза товаров, в том числе и зерна. В то же время тем областям, которые рассчитались с государством по поставкам, предоставлялись льготы; как было объявлено в мае 1932 г., здесь допускалась свободная торговля зерном на базарах. В районах же, попавших на «черную доску», положение было отчаянное. Карательные санкции, такие, как отставка и арест местных руководителей и председателей колхозов, не могли, конечно, улучшить ситуацию с поставками. Весьма вероятно поэтому, что заградительные меры принимались и на границах между населенными русскими областями, подобно тому, как это было на Украине между сельскими районами.
И все же почему Центральный Черноземный район оказался в какой-то мере обойден голодом? Нельзя сколько-нибудь правдоподобно объяснить это, исходя из соображений национальной политики.
Могу привести здесь лишь некоторые возможные причины. К ним относится конкретный объем намеченного к вывозу из региона зерна по плану госпоставок. Местные задания по вывозу, утвержденные уже в мае 1932 г., ориентировались на уровень госпоставок прежних лет. Объем их для областей, где ожидался худший, чем обычно, урожай, в том числе для Украины, был снижен незначительно. План госпоставок 1932–1933 гг., таким образом, в наибольшей степени отяготил те районы, где урожай оказался самым низким по сравнению со среднегодовыми данными. Климатические факторы способствовали тому, что сильнее, чем центральная часть страны, пострадали юго-восточные области. Сказалась и голодная зима 1932 г., которая ослабила сельское население и привела к сокращению поголовья тяглового скота. В пострадавших от голода регионах, а ими стали значительная часть Нижнего Поволжья, Северный Кавказ и Украина, полевые работы не были проведены своевременно, в результате чего, даже независимо от климатических условий, значительная часть урожая была потеряна. Но в любом случае «центральный сельскохозяйственный район» не может быть назван особенно «богатым» хлебом регионом, как это считает Конквест. Уже с последних десятилетий XIX в. вследствие аграрного перенаселения этот район относился к областям, находящимся в состоянии непрерывного кризиса. Возможно, не столь сильное воздействие голода здесь по сравнению с Украиной объясняется и традиционным массовым участием местного сельского населения в неземледельческой сфере, т.е. наличием побочного источника средств существования.
Конквест грешит против истины, когда утверждает, что Украина и Северный Кавказ были обложены в 1932 г. произвольно завышенным обязательством госпоставок. Такие завышенные планы введены были не с 1932, а еще с 1929 г. И затрагивали они не только Украину и Северный Кавказ, но практически все зернопроизводящие районы. Достаточно указать на падение поголовья тяглового скота и все более расширявшуюся зону голодания сельского населения. Когда и где именно постоянное недоедание крестьян выльется в голодный мор, было лишь делом времени и случая. Дилемма заключалась в том, что Украина и Северный Кавказ, которые не без оснований считались житницей Советского Союза, в 1929–1931 гг. обеспечили 44–46% всего поставленного государству зерна. Так как приходившаяся на остальные области квота уже превосходила их реальную производительность, у государства не было возможности перераспределить обложение между регионами. Благодаря ставшим сегодня доступными источникам известно, какое решение летом 1932 г. приняла партийная верхушка для предотвращения голода среди крестьян: признавая крушение своей прежней концепции индустриализации, она вынуждена была вдвое сократить план госпоставок и импортировать миллионы тонн зерна. Несмотря на применявшийся террор, план поставок 1932–1933 гг. фактически и не мог быть выполнен. Из деревни выжали 4, 3 млн. т зерна. Доля Украины и Северного Кавказа в госпоставках упала до 33%.
В опубликованном под редакцией Дж. Мейса докладе конгрессу, в отступление от основного тезиса, впервые допускается, что причины непомерного изъятия зерна были прежде всего экономические. Явно противореча позиции Конквеста, доклад утверждает при этом, что решение о геноциде украинцев было принято в конце 1932 г.: «Но если Сталин пришел к выводу, что кто-то должен голодать, чтобы государство получило зерно, требовавшееся для реализации его планов, разве не резонно было предположить, что он мог решить, что количество жертв должно стать по возможности максимальным именно в трех регионах, в которых Сталин видел препятствие своей политике централизации и русификации? Его действия начиная с декабря 1932 г. указывают на то, что он с огромным желанием был готов на любые меры с тем, чтобы устранить такое препятствие в лице Украины». И вновь, как и ранее, систему доказательств заменяет наводящий вопрос. Но в конце декабря 1932 г. уже было изъято 94% собранного на Украине зерна, и голодный мор уже начался. Он, разумеется, не мог стать следствием только начатой в конце 1932 г. политики. Аргументация Мейса неубедительна и потому, что не учитывает того факта, что в декабре были введены репрессивные санкции и в отношении украинских районов, не включенных в «черные списки». Какой смысл был в этом, если Сталин хотел нанести удар по украинцам, исходя из соображений национальной политики?
Слепые карательные меры захватывали равным образом занесенные на «черную доску» округа в Нижнем Поволжье, населенные как русскими, так и немцами. На Северном Кавказе дело дошло до расстрелов и депортации целых казачьих станиц и колхозов. Повсюду у стоявших на пороге голодной смерти людей изымались последние запасы – будь то остатки зерна от урожаев прошлых лет, выданного за успешную работу в колхозе, или «украденный» с колхозных полей хлеб Смертность от голода росла параллельно с обысками и конфискациями. На Украине изъятие зерна производилось, как правило, местными активистами украинской национальности. И этот факт, с сожалением констатируемый в докладе конгрессу, трудно совместить с тезисом о геноциде. Конквест постоянно отмечает, что отдельные мероприятия проводились на Украине с особым ожесточением, и сопротивление населения здесь также было сильнее. Он не поясняет, на основании каких данных приходит к такому выводу. Состояние известных на сегодня источников, в которых зафиксированы отдельные события и отсутствуют сравнительные данные по регионам, не позволяет считать это наблюдение достаточно обоснованным. Впрочем, нетрудно установить источники позиции Конквеста, рассмотрев использованные им материалы. Исследователь опирается в данном случае на высказывания украинских эмигрантов. Однако эти свидетельства представляются сомнительными, коль скоро речь идет о соотношении с другими зернопроизводящими районами. Насколько позволяют судить статистические данные, положения Конквеста пригодны, например, в отношении ликвидированных кулацких хозяйств и для характеристики хода коллективизации, причем Украина занимает здесь положение в середине общего списка зернопроизводящих районов страны.
В совершенно произвольной манере в докладе конгрессу внушается мысль об особом обращении с Украиной, хотя внимательный читатель найдет в тексте самого доклада явно противоречащие этому положению факты. Так, в пункте 5 доклада утверждается: «В 1931–1932 гг. реакцией со стороны советского руководства на вызванную засухой нехватку зерна за пределами Украины стала отправка помощи областям, пораженным засухой, а также серия уступок крестьянству». В отношении Украины принимались иные меры по сравнению с другими регионами. Но почему авторы умалчивают о том, что весной 1932 г. Украина также получила значительную семенную ссуду? Равным образом и «концессии», предоставленные крестьянам в соответствии с «майской реформой» 1932 г., распространялись и на Украину. То же самое относится и к разрешению возобновить крестьянские базары в форме «колхозных рынков» и к сокращению плана госпоставок зерна на 1932 г. В докладе и прочие правительственные распоряжения 1932–1933 гг. изображаются как особые меры в отношении Украины и Кубани, тогда как в подлинных документах оговаривается их действие и для остальных областей.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
