56638 (671409), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Целью его было рассмотреть памятники и, главное, списать надписи. Он был таким образом предшественником Спона и Вьюлера, Чендлера Стюарта и Фурмона. Его собрание афинских надписей, как первая работа в своем роде, представляет собой нечто замечательное. Если эти копии и не всегда вполне верны, то в общем их точность засвидетельствована позднейшими исследователями Внося надписи в свою записную книжку, он указывал также место и памятник, где они скопированы, а иногда прибавлял к ним краткие отметки о времени. К сожалению, не все выясняется этими заметками в достаточной степени. Если Кириак приписывает "у ворот нового города" или "у новых городских стен", то из этого можно заключить, во-первых, что были выстроены новые стены, вероятно, при Аччьяйоли и, во-вторых, что часть города носила название "нового города". Но остается неизвестным, где была эта часть, - обозначает ли это название все, что окружено было так называемой Валериановой стеной
Исследователю, собирающему надписи и срисовывающему памятники, ни одно место в Афинах не могло дать более богатых материалов, чем Акрополь. Кириак списал одну надпись на воротах его и другую, в первом дворике. Но вообще число эпиграмм, добытых им в Акрополе, весьма незначительно.
Он списал также две надписи на Парфеноне или вблизи дворца. У восточного входа (vestibulum) церкви Богоматери, о которой он не нашел нужным сообщить ни слова, он скопировал надпись на архитраве храма Ромы и Августа. Еще одну надпись он нашел на новой колонне, стоявшей посреди церкви, - стало быть, предназначенной для целей реставрации. Надписи, найденные на южном склоне Акрополя, также весьма немногочисленны; между ними мы встречаем надписи на памятниках хорегов Тразилла и сына его Тразикла, перед гротом Панагии Хризоспелиотиссы. Кириак, кажется, считал этот памятник, а также монумент Лисикрата мраморными скамьями, скамьями из театра. Вообще, очевидно, театр Дионисия не был ещё забыт совершенно, хотя он, равно как и святилища Асклепия, разрушенные христианами в V столетии, был почти весь под землей; иначе Кириак списал бы и здесь несколько надписей, особенно с мраморных скамей. По той же причине ему осталась неизвестной большая надпись на подножии статуи императора Адриана, которую воздвигли в театре афинские филы этому благодетелю города. Другие надписи в честь Адриана, собранные Кириаком, составляют столь несоразмерно большую часть его афинской коллекции, что даже одного этого собрания было бы достаточно, чтобы видеть, как велика была любовь императора к Афинам. Замечательно, что Кириак в развалинах Олимпия, от которого до его времени сохранилась еще 21 колонна с поперечными балками, нашел еще ряд пьедесталов, на которых некогда стояли в периболе святилища статуи, воздвигнутые греческими городами олимпийцу Адриану по случаю освящения законченного им храма. Кириак списал некоторые надписи с этих пьедесталов.
Заметки анконского путешественника имеют значение для истории Афин лишь постольку, поскольку дают представление о сохранившихся в эту эпоху античных памятниках. Если мы к вышеозначенным монументам, существование которых подтверждается надписями, скопированными с них Кириаком, прибавим те, которые он видел, как, например, Ареопаг, сохранившийся со своими 30 колоннами храм Тесея (по Кириаку - Марса), агору (форум), солнечные часы Андроника Кирреста, принятые Кириаком за храм Эола, памятник Филопаппа и гимназии без названия, то мы получим инвентарь памятников афинских, который, правда, короче современного, но все же заключает самые главные из нынешних античных развалин города Афин.
К сожалению, заметки Кириака весьма поверхностны; о вторичном его пребывании в Афинах у нас нет совсем никаких сведений, кроме письма из Хиоса от 29 марта 1447 года, где он говорит несколько подробнее о чудных сооружениях Акрополя, и то не о всех. Он видел крепость афинскую одиннадцать лет ранее, чем она занята была турками; поэтому описание ее тогдашнего вида было бы для нас драгоценно. В этом письме, однако, не сказано ни слова ни о стенах и укреплениях Акрополя, ни о входе, ни о группах зданий на вершине; нет даже описания герцогского дворца.
Он обратил внимание лишь на два античных сооружения: Пропилеи и Парфенон. Он не назвал первых по имени, равно как нет в его заметках названий Эрехтеиона и храма Нике; но ввиду того, что Леонардо Аретино в одном письме к нему говорит о его рисунке, изображающем "Пропилеи", то, очевидно, это античное понятие было знакомо Кириаку. Сам он называл великое создание Мнесикла "аула" и описал его в виде великолепной залы, из которой выступает наружу четырехколонный портик, а внутри на двенадцати колоннах в два ряда покоится блестящий штучный мраморный потолок. Очень прискорбно, что рисунок его утерян: здесь, несомненно, было - хотя бы неверное - изображение замка Аччьяйоли. Вообще же Кириак не принимал неправильных антикварских названий вроде арсенала Ликурга и канцелярии. Хотя он не говорит прямо, что аула составляла часть герцогского дворца, ясно, что он имел в виду последний.
То, что храм Девы Марии в Акрополе есть древний Парфенон, было известно Кириаку так же хорошо, как всякому ребенку в Афинах. Но для него, исследователя Древнего мира в эпоху возрождения язычества, реликвии и картины христианской церкви не представляли никакой ценности. Он и не упоминает о ней ни словом, но с восторгом говорит о величавом храме божественной Паллады, "который, по свидетельству Аристотеля королю Александру, а также нашего Плиния и других знаменитых авторов, есть волшебное создание Фидия". Он насчитал в храме 58 колонн, по 12 на каждом фасаде и по 17 с обеих сторон; он обратил некоторое внимание на скульптурные украшения фронтонов и метоп и принял фриз за изображение побед города Афин во времена Перикла. Письмо свое он заканчивает замечанием, что общий вид великолепного здания изображен в "Комментариях" к его путешествию по Греции. Эти "Комментарии" не дошли до нас. По свидетельству друга Кириака Петра Рассано, он собрал свои заметки, рисунки и надписи в трех больших томах. После его смерти они погибли; сохранились одни фрагменты. Эти сокровища изумляли гуманистов Италии, которым никогда до сих пор не приходилось видеть ничего подобного.
В альбоме набросков римского архитектора Сан Галло-старшего от 1465 года сохранился целый ряд довольно далеких от истины изображений памятников, напр., башни ветров, монумента Тразилла, Филопаппа, портала Адрианова водопровода, вид Пирея со львом и двумя круглыми башнями и Парфенона.
Даже в Германию попали фрагменты дневников великого путешественника. Дюрер получил изображения афинских сооружений через посредство нюрнбергского врача Гартманна Шеделя, который срисовал их из одного экземпляра "Комментариев" в Падуе.
3. Свои афинские исследования Кириак делал, несомненно, при содействии местных знатоков древностей, без помощи которых он не сумел бы ориентироваться в развалинах города. В XV веке здесь должны были возродиться такие археологи, быть может, даже проводники, чичероне, так как к этому времени сношения Запада с Афинами стали оживленнее, чем во времена каталанцев. Многие образованные итальянцы, посещавшие двор Аччьяйоли, несомненно, должны были нуждаться в проводниках; поэтому-то здесь мог воскреснуть, хотя бы в очень скромной форме, старинный институт афинских проводников, процветавший еще во времена Павсания. Остатки классической древности были единственной гордостью афиняну вечно призывавшими их к борьбе с варварством, наложившим руку на создания их предков. В школах, которые, конечно, существовали, хотя и в жалком виде, грамматик бросал еще слабый свет на афинские развалины. Ни имена старых богов, ни мифологические сказания не были истреблены церковью в сознании народа; они жили в христианской форме в виде преданий и даже в народных обычаях. А память о великих мужах древности, хоть и затуманенная веками варварства, жила в народной памяти неистребимым сокровищем.
Так как с течением времени первоначальное назначение большинства античных памятников афинских, от которых во многих случаях оставались одни развалины, было забыто, то фантазия любителей древности и народа постаралась связать их с именами выдающихся мужей прошедшего. Большие массы развалин носили в Афинах обыкновенно название царского дворца или палациона. Если первое, будучи греческим словом, напоминает о римской и византийской монархии, то второе, очевидно, принесено латинянами. Пропилеи назывались в Афинах Palation megiston, остатки Олимпиона также Palation или Basileia, так как никто не знал, что это развалины некогда всемирно известного храма Зевса Олимпийского. Уже Михаил Акоминат не упоминает о нем. Кириак называет эти громадные развалины с гигантскими колоннами домом или дворцом Адриана, как называли его сами афиняне. Название это вызвано надписями на статуях этого императора, и исследователь, копировавший надписи, мог тоже видеть в них подтверждение того, что название это верно. Еще в 1672 году Бабин не знал, где находится в Афинах храм Зевса, так как он сомневался, не следует ли видеть знаменитый храм во дворце Фемистокла (так наз. гимназия Адриана). Через несколько лет после него ученый путешественник Спон был в таком же недоумении
Предания, хранившиеся не столько в народе, сколько среди местных любителей древности, связывали со многими развалинами имена великих афинян: так то в Пилэ агоры, то в развалинах Стой Адриана усматривали дворцы Фемистокла или Перикла; в стенах Одеона Ирода Аттика - дворец Мильтиада, в других развалинах неизвестных строений - дома Солона, Фукидида и Алкмеона. Еще в 1674 году французскому маркизу Ноэнтелю показывали древние развалины дворца Перикла, а башню ветров называли гробницей Сократа Воспоминание о Демосфене было связано с памятником Лисикрата, с сохранившимся до наших дней прекрасным круглым портиком с шестью коринфскими колоннами, на которых некогда стоял треножник. Этот памятник хорега, украшавший вместе с другими такими же улицу Треножников, назывался в середине Средних веков, по свидетельству Михаила Акомината, фонарем Демосфена. Рассказывали, что великий оратор жил здесь или удалялся сюда для занятий, причем зажигал в честь своих богов светильники, от дыма которых почернел мрамор Другие памятники хорегов по той же улице считались, по преданию, также жилищами того или иного знаменитого афинянина.
Древние философы, перенесшие славу города мудрецов даже к арабам и туркам, не могли исчезнуть из памяти народа афинского. Живо еще было представление об их школах (didasca-leia), и воспоминание о них связывалось с различными развалинами, после того как Академия, Лицей, Стоя и сады Эпикура, как жаловался еще Акоминат, исчезли бесследно. Во времена Кириака Академией называли какую-то группу базилик или больших развалин, место которых теперь определить невозможно. Показывали также "дидаскалион" Платона "в саду"; кажется, это была одна башня в садах Ампелокпии, древнем Алопеке. Здесь, впрочем, помещали также еще одну школу элеатов; ходили росказни о школах некоего Полидзела и Дио-дора на Гиметте. Возможно, что при этом имели в виду монастырь Кайсариани на этой горе. Греческие монахи вообще ставили очень высоко звание "философа".
Лицей или Дидаскалион Аристотеля помещали в развалинах театра Дионисия, под двумя колоннами хорасического памятника Тразилла Кириак списал здесь греческую надпись, не упомянув о великом философе; он даже заметил, что остатки водопровода Адриана носят в народе афинском название "studia Aristotelis". Стою и школу Эпикура переносили даже в Акрополь, в те большие строения, которые представляют собой, вероятно, часть Пропилеев, а храм Нике, кажется, принимали за музыкальную школу Пифагора. На запад от Акрополя показывали школу циников, подле которой непонятным образом очутилась также школа трагиков. Развалины у Калдироэ оказывались остатками сцены Аристофана.
Кириак был, вероятно, самый образованный, или, по крайней мере, самый любознательный из представителей Запада, посетивших Афины во время франкского владычества; он являлся представителем итальянской образованности в эпоху Возрождения, он был любимцем того папы Евгения IV, который ставил себе в заслугу воссоединение церквей греческой и римской; кроме того, он был в дружественных отношениях со многими выдающимися эллинами, равно как с могущественнейшими государями и со всей умственной аристократией Италии Поэтому он, несомненно, завязал и в Афинах знакомство с образованными греками, интересовавшимися научными вопросами. Мы, правда, не знаем имен таких греков; неизвестно также, был ли в это время кто-нибудь из Халкокондилов в Афинах. Неустанное рвение, с каким этот иностранец измерял и срисовывал памятники и списывал с них надписи, должно было произвести на афинян значительное впечатление. Сомнительно, чтобы до Кириака какой-либо грек вздумал заниматься составлением коллекции афинских надписей. Такая идея могла возникнуть скорее в Риме, как вследствие живейшего интереса, какой имела Западная Европа к резиденции императора и пап, так и потому, что политическое сознание римских граждан воспитывалось именно свидетелями древности.
Уже к эпохе Карла Великого относится собрание надписей Эйнзидельнского анонима. Ранее середины XIV века собрана была коллекция трибуна римского Кола ди Риенцо, а еще ранее было составлено столь распространенное описание города Рима, Mirabilia Romae. В Афинах такая же потребность могла быть обязана своим происхождением любви к родине, но еще скорее могла она возникнуть в ученой среде. Мы, однако, не имеем сведений, занимались ли такие мужи, как филэллины Михаил Пселл и Акоминат, собиранием афинских надписей.
Хотя пребывание Кириака в Афинах было непродолжительно, оно успело оставить здесь некоторый духовный след. Быть может, его влиянию обязаны двумя греческими фрагментами афинской топографии. Их можно назвать - правда, весьма отрывочными - афинскими "Мирабилиями", так как они по характеру вполне сходны с теми Mirabilia Romae XII века, которые во времена Кириака были единственным археологическим путеводителем по Вечному городу и оставались в этой роли даже после того, как Флавио Биондо сделал первые попытки научного описания Рима. Сходство этих археологических обозрений Афин и Рима обусловлено совершенно одинаковыми народными и мифологическими воззрениями на древность и ее памятники в это темное время.
Эти незначительные фрагменты составлены скорее афинянами, чем другими греками. Они доказывают, что во второй половине XV столетия в Афинах занимались этими предметами. Если эти описания и не имеют почти никакой научной ценности, то мы в них все-таки имеем единственные греческие произведения этого характера со времен Павсания. На них, во всяком случае, можно смотреть, как на список тогдашних классических развалин в Афинах: на христианские древности города составитель не обратил никакого внимания.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
