55585 (670831), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Против борьбы с Филиппом был и лучший полководец Афин того времени, сорок пять раз избиравшийся в стратеги, — Фокион, прославленный своей честностью и бескорыстием, строгими спартанскими нравами и образом жизни, близко стоявший к Платоновой Академии, в особенности к тогдашнему главе ее Ксенократу. Фокион знал слабость афинян и не верил в их победу над Филиппом. По его мнению, надо было или быть сильным, или дружить с сильными.
Наконец, на стороне македонского царя было большинство вообще состоятельных.
Вскоре после заключения Филократова мира Демосфен и некий Тимарх выступают обвинителями Эсхина по делу о посольстве к Филиппу. Тогда Эсхин в свою очередь нападает на Тимарха, который известен был своей крайней безнравственностью (в молодости торговал собой); Тимарх был осужден и лишен права гражданства. Обвинение против Эсхина пришлось на время отложить... Зато Гиперид выступает против Филократа, сторонника Македонии и виновника мира с Филиппом, и Филократ удаляется в изгнание. Наконец, Демосфен возобновляет обвинения против Эсхина по поводу поведения его при переговорах о мире, и Эсхин оправдан был лишь незначительным большинством голосов. И эти речи, несмотря на все их красноречие, производят, в сущности, тяжелое впечатление: в этих взаимных обвинениях, злобе, зависти и ненависти, инсинуациях и клевете трудно подчас разобраться. Нельзя, например, верить на слово Демосфену, когда он говорит об Эсхине, об его бесчестности и продажности. Между современниками Эсхина не все были такого мнения о нем, и на его стороне был не только Эвбул, но и известный своей честностью Фокион. Еще Полибий говорил, что как бы мы ни превозносили Демосфена, всякий в праве осудить его за то, что он «необдуманно и неосновательно» возводит позорнейшую вину на замечательнейших эллинов, выставляя их предателями (тут имеются в виду не Эсхин и вообще не афиняне, а другие греки): Демосфен все измеряет пользой родного города, полагая, что взоры всех эллинов должны быть обращены на афинян, и называя предателями всякого, кто этого не делает; по мнению Полибия, он судит неверно, уклоняется от истины, и сами события показали, что не Демосфен предугадал будущее, но те, кого он называл предателями (XVIII, 14).
И противоположность взглядов, страстность в оценке лиц и событий находит себе отзвук даже теперь, в современной науке: когда заходит речь о Демосфене, о Филиппе и Александре, ученые часто оставляют историческую точку зрения и теряют надлежащую объективность. Одни восхваляют Демосфена как государственного человека, деятельность которого по своей благотворности не имеет другого примера в истории, который внушил своим согражданам новый дух, как пан эллинского деятеля, ставя его выше Перикла и борьбу с Филиппом сравнивая с борьбой против Ксеркса; в торжестве Македонии видят несчастие для Греции, а в Филиппе и даже Александре — извратителей чистых эллинских начал (Б. Г. Нибур, Дж. Грот). Другие, напротив, оправдывают Филиппа, идеализируют Александра, а Демосфена упрекают в политической близорукости за то, что он боролся за старину, за свободу своей родины и не видел, что борьба эта бесполезна: он должен был бы оставить свои патриотические стремления и преклониться перед могуществом Македонии, знать, что ей принадлежит будущее, а не бороться с ней (И. Г. Дройзен); в Демосфене иногда видят просто «агитатора», пагубно влиявшего на соотечественников, наталкивавшего их на гибельную политику, возбуждавшего в них несбыточные надежды, самомнение и т. д. (А. Гольм, отчасти К. Ю. Белох). Но едва ли историк вправе становиться на такую точку зрения: упрекать Демосфена в близорукости за то, что он не преклонился перед Македонией, которой принадлежало будущее, значит, в сущности, требовать от исторического деятеля, чтобы он становился непременно на сторону силы и успеха, чтобы он был оппортунистом и плыл по течению. Демосфен боролся за то, что для афинского гражданина должно было быть дороже всего, — за свободу своей родины. Несмотря на все его слабости и недостатки, надо признать, что он исполнял свой долг, и не его вина, если успех не увенчал его дела, если будущее принадлежало не ему и не тому, что он отстаивал.
При тогдашнем положении дел мир не мог быть прочен. Взаимные неудовольствия росли. Действия афинян во Фракии, у принадлежавшего им Херсонеса Фракийскаго, где они нападали на города и местности, покровительствуемые или принадлежавшие Филиппу, давали последнему повод к жалобам и требованиям. Афиняне отвергли их. Демосфен в своей третьей «Филиппике» развивал свою воинственную программу, требуя обширных приготовлении на суше и на море и союза с другими греками против Македонии как общего врага. А когда Филипп двинулся против Перинфа (на берегу Пропонитиды) и затем Византия, то последовал окончательный разрыв (340 г.). Афиняне заключили союз с некоторыми греческими государствами и вошли в сношения даже с Персией. Демосфен избран был «эпистатом морского дела» и преобразовал триерархические симмории, облегчив положение средних граждан и увеличив долю наиболее богатых при снаряжении кораблей. Он достиг, наконец, и того, что остатки доходов шли не на теорикон, а на «стратиотикон», т. е. на военные нужды. Влияние Эвбула пало. И Перинф и Византий устояли против Филиппа. Перинфу оказывали поддержку персы, которые, как и афиняне, не желали, чтобы македонский царь утвердился на берегах Пропонитиды и в проливах, ведущих в Понт. Византию помогали афиняне, Хиос, Кос, Родос. Филипп снял осаду, предпринял поход на север против скифов и возвратился оттуда в тот момент, когда ему открывался опять удобный случай вмешаться в дела Греции, где вспыхнула новая Священная война.
В собрании амфиктионов локры из Амфиссы выступили с обвинениями против афинян, которые принесли дар в Дельфы, когда те захвачены были фокидянами, отметив в надписи союз фиванцев с персами против греков во время персидских войн. В ответ на это Эсхин, бывший тогда афинским пилагором, т. е. представителем, в свою очередь выступил с обвинениями против амфиссян в том, что они вспахали поле, которое по состоявшемуся некогда постановлению амфиктионов должно было оставаться не обрабатываемым. Это и дало повод к Священной войне против амфиссян. Филипп, призванный в качестве полководца, немедленно двинулся к Фермопилам и занял Элатею, бывшую ключом к Средней Греции.
Из знаменитой речи Демосфена «О венке» мы знаем, какое потрясающее впечатление произвело на афинян это занятие. «Был уже вечер, — так спустя несколько лет напоминал Демосфен своим соотечественникам об этом моменте, — когда пришла весть пританам, что Элатея занята. Тогда одни, тотчас встав из-за стола, удалили торговцев из палаток на рынке и зажгли плетеные лавки (как тревожный сигнал); другие послали за стратегами и приказали трубить тревогу. Город был полон смятения. На другой день, вместе с рассветом, пританы созвали Совет в булевтерий, а вы отправились в народное собрание, и прежде чем Совет обсудил положение и составил предварительное решение, весь народ уже сидел на местах. Затем, когда Совет пришел в собрание, пританы сообщили полученное известие, ввели вестника и тот рассказал сам, — тогда глашатай спросил: "Кто желает говорить?" Никто не выступил; глашатай несколько раз повторил вопрос — никто не подымался, хотя были тут все стратеги, были тут все ораторы»... Наконец выступил Демосфен. Он предложил отправить послов в Фивы, чтобы заключить с ними союз против Филиппа. Предложение это было принято, и сам Демосфен во главе посольства отправился к фиванцам. Филипп в свою очередь старался склонить последних на свою сторону, давая заманчивые обещания. Но Фивы отвергли его предложение и вступили в союз с афинянами, которые соглашались на все, — брали на себя большую часть издержек, подчинялись предводительству Фив на суше, признавали господство их над Беотией.
Таким образом, прежние еще недавние противники — амфисские локры и фиванцы, с одной стороны, афиняне — с другой, становились союзниками ввиду общности их интересов и общего врага, Филиппа. К ним примкнули Эвбея, Коринф, Мегары, Ахайя и некоторые другие. На первых порах греки имели успех. Но Филипп искусным движением перенес войну в Беотию и дал своим врагам битву при Херонее (338 г.). Здесь должна была решиться участь Греции. По численности силы обеих сторон были почти равные; у греков пехоты даже немного более, чем у македонян. Но во главе греков были вожди, подобные Харесу и Лисиклу; во главе же македонского войска стоял Филипп, окруженный опытными полководцами, имея в качестве помощника гениального сына — Александра. Сами македоняне были испытанные в боях воины; ими руководила единая воля, и Херонейская битва окончилась поражением греков. Одних афинян пало 1000, и 2000 было взято в плен.
Афиняне, в распоряжении которых находились еще флот и море, с энергией и лихорадочной поспешностью стали принимать меры для обороны своего города в ожидании появления у его стен победителя. Гиперид предлагал даже, чтобы вооруженный Совет отправился в Пирей для принятия мер защиты и распоряжений, какие сочтет необходимыми для спасения государства, чтобы рабам дана была свобода, метекам — право гражданства, чтобы государственные должники, лишенные чести, исключенные из списков граждан и изгнанники вновь восстановлены были во всех правах. И это предложение едва не было осуществлено. Оборона города вверена была Фокиону. Но Филипп обнаружил большую умеренность и желание мира, который и был заключен при посредстве попавшего в плен при Херонее оратора Демада, даровитого, но низкого и продажного. По этому Демидову миру Афины сохраняли свою самостоятельность; за ними оставались острова Саламин, Делос, Самос, Аемнос и Имброс; они получали Ороп, служивший нередко яблоком раздора между ними и фиванцами, но должны были уступить Филиппу Херсонес Фракийский. Филипп дал пленным афинянам свободу без всякого выкупа, даже одел тех из них, кто был наг, и кости павших отослал в Афины. В благодарность за все это афиняне предоставили Филиппу, его сыну Александру и потомству право афинского гражданства; он был объявлен «благодетелем» города; ему была поставлена статуя на площади.
После этого Филипп отправляется в Пелопоннес и в Коринфе созывает уполномоченных греческих государств. На этом собрании объявлен был общий мир между греками. На будущее время запрещались взаимные войны и междуусобицы, всякие насильственные перевороты и перемены в имущественных отношениях — конфискации, разделы земель, уничтожение долгов, а также возвращение изгнанников, освобождение рабов в революционных целях; обеспечивалась безопасность торговли и плавания. В этих постановлениях находили себе выражение и поддержку преимущественно интересы состоятельного класса, который и служил одной из опор для македонского царя. Социальным реформатором Филипп не выступал; но он стремился положить конец войнам и смутам, взял под свою охрану мир и существующий порядок. Из представителей греческих городов в Коринфе должен был заседать союзный совет, синедрион, который и наблюдал за соблюдением мира и состоявшихся постановлений. Внутри государствам предоставлялась самостоятельность. Между греками и македонским царем устанавливался союз, и Филипп был провозглашен гегемоном Греции в предстоявшей войне с Персией.
Херонейской битвой заканчивается история независимой Эллады. Начинается новый период мировой истории, который по примеру И. Г. Дройзена принято называть эпохой эллинизма. Это — период «распространения греческого господства и образованности среди отживших культурных народов Востока», когда из слияния начал греческих и восточных возникла так называемая эллинистическая культура. В течение нескольких лет под ударами Александра Македонского пало обширное Персидское царство. Восток соединился с греко-македонским миром. «Мы прожили необычную человеческую жизнь», — говорил современник, оратор Эсхин, в 330 г. «История наших дней покажется сказкой грядущим поколениям. Персидский царь, который прорыл Афон и проложил мост через Геллеспонт, который требовал от эллинов земли и воды и осмеливался называть себя в своих письмах владыкой всех людей от восхода до заката, — он борется теперь уже не за владычество над другими, а за собственную жизнь... А наш город, убежище всех эллинов, куда прежде стекались посольства со всей Эллады, чтобы просить у нас помощи каждое для своего города, — он борется теперь уже не за гегемонию над Элладой, а за собственный клочок земли». Деметрий Фалерский или Фалерейский, младший современник этих событий, замечает:
«Если бы пятьдесят лет назад какой-нибудь бог предсказал будущее персам, или персидскому царю, или македонянам, или царю македонян, — разве они поверили бы, что ныне от персов, которым был подвластен почти весь мир, останется одно имя и что македоняне, которых раньше едва ли кто знал даже имя, будут теперь владычествовать над миром»?..
Успехи Александра на первый взгляд могут действительно показаться чисто сказочными. Но если ближе всмотреться, то мы увидим, что они были подготовлены предыдущим развитием. На Восток давно уже проникали греки в виде купцов, наемников, авантюристов; вместе с тем начинали проникать и греческое влияние, искусство, вообще культура. Исократ начертил уже и программу, которую лишь в более грандиозных размерах выполнил Александр. Для греков совершившиеся перемены имели не только то значение, что их независимость пала. Тут была и другая сторона: для избежания катастрофы, той социальной революции, которая могла угрожать грекам, надо было пробить те перегородки, которыми окружили эллинов с востока персидская монархия, с запада Карфаген, с севера варвары Италии и Балканского полуострова, и тем снова открыть нации выход наружу; для этого необходимо было устранить политическую раздробленность. В эпоху эллинизма на Восток уходит излишек населения Греции, который до тех пор, вследствие тяжелых политических условий греческого мира, частью погибал в беспрерывных войнах, частью все более и более увеличивал число бездомных скитальцев, бродяг на дороге и пиратов на море.
Но прежнее значение руководящих греческих государств, в том числе и Афин, пало. Со времени господства Македонии судьбы афинской демократии не представляют общего интереса; они имеют интерес специальный. Цикл развития афинской демократии закончился. Мы коснемся здесь лишь событий, которые являются как бы эпилогом предыдущего.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
