55500 (670760), страница 2
Текст из файла (страница 2)
К моменту личного знакомства Тихомирова и Леонтьева оба мыслителя уже успели познакомиться заочно, прочитав и оценив работы друг друга. 27 октября 1889 г. Тихомиров писал О.А. Новиковой: "Читаю... Леонтьева. Это очень оригинальная голова...". Фигура одного из крупнейших представителей российского консерватизма импонировала вчерашнему революционеру, чувствовавшему себя неофитом в монархическом лагере. С другой стороны, Леонтьев отнесся с большим вниманием к брошюрам Тихомирова с критикой либеральных и социалистических доктрин. 12 сентября 1890 г., рассказывая о своем пребывании в Москве, Тихомиров писал: "Из знакомых — единственный новый и очень интересный К.Н. Леонтьев". Спустя два дня он продолжил эту тему: "В Москве я еще совсем чужой. Кроме легких редакционных знакомств, познакомился только с Леонтьевым (Конст. Ник.). Человек очень любопытный, но в Москве он ненадолго, а живет собственно в Оптиной Пустыни". 24 сентября Тихомиров вновь упоминает о Леонтьеве : "Меня с ним познакомил В.А. Грингмут, по желанию самого Леонтьева; я у него был два раза". Знакомство состоялось в Москве. Вскоре К.Н. Леонтьев писал О.А. Новиковой о Тихомирове : "Он сам желал со мной познакомиться и провел у меня в гостинице "Виктория" два–три вечера в долгих и задушевных беседах".
Беседы продолжались во время последующих приездов Константина Николаевича в Москву и поездки Тихомирова в Сергиев Посад, где жил Леонтьев. Именно в этот период сложилось определенное преклонение Тихомирова перед Леонтьевым. Он, безусловно, отдавал должное Леонтьеву — мыслителю, хотя и понимал, что тот весьма ограничен в своих возможностях. 31 октября 1889 г. он записал в дневнике: "Взять хоть Леонтьева, что он? Нуль по влиянию, по последствиям. А ведь я ему в подметки не гожусь по таланту и силам". К тому же Тихомиров видел, как с каждым днем ухудшалось здоровье Константина Николаевича.10 сентября 1891 г. он отмечал в письме Новиковой: "На Леонтьева я также не могу рассчитывать, это человек совершенно больной (физически), и уже не может быть деятельным".
Леонтьев оказал значительное влияние на духовное развитие Тихомирова. Сильное впечатление на Льва Александровича произвела, в частности, книга Леонтьева "Отец Климент Зедергольм, иеромонах Оптиной Пустыни", по поводу которой он писал автору 21 ноября 1890 г.: "Отца Климента" я уже прочел. Это прекрасная книга... Вы объясняете, как никто, православие и монашество. Говорю "как никто", понятно, — из светских писателей. В отношении понимания православия я Вам вообще чрезвычайно много обязан (выделено мной. — А.Р.). Теперь я читаю Василия Великого о подвижничестве. Но даже и теперь, — когда я все-таки кое-что уже знаю, — все же трудно читать. У Вас же все приспособление именно к русскому интеллигентному уму. Жаль в высшей степени, что Вас мало читают именно те, среди которых Ваша проповедь православия была бы особенно полезна и, м[ожет] б[ыть], — не удивляйтесь странности предположения, — нашла бы наиболее прозелитов. Я давал Ваши сочинения людям радикального направления — или лучше отрицательного, "нигилистического", — и они вас понимают гораздо лучше, нежели всяких "умеренных", середку на половине".
На глубокое понимание Леонтьевым православной традиции Тихомиров обращал внимание и в письме к Новиковой от 21 сентября 1891 г.: "У меня идет переписка с Леонтьевым. Он меня очень привлекает. Это личность совсем иная: грешная, ломаная, в которой, однако, есть и великая сила добра. Он очень умен. Я бы очень желал, чтобы он прожил еще десяток лет. Может быть, он сделается очень нужным, необходимым человеком. Я думаю, что Вам трудно понять его. У вас натура существенно здоровая, Вам, думаю, сравнительно мало приходилось бороться с дурными стремлениями. А он из тех, у которых ангел и чорт — вечно сцепившись в отчаянной борьбе. Но у него этот ангел не изгнан, не уступает. Он меня глубоко привлекает двойным чувством уважения и жалости. Сверх того он глубоко сведущий православный".
В тот период у Тихомирова еще не было близких друзей, и он был искренне рад возможности поделиться своими идеями с более опытным и умудренным человеком. В письмах Леонтьеву он подробно обсуждал необходимость "миссионерской деятельности" среди молодежи: "Я думал, думаю и буду думать, что нам, православным, нужна устная проповедь. Или лучше — миссионерство. Нужно миссионерство систематическое, каким-нибудь обществом, кружком. Нужно заставить слушать, заставить читать. Нужно искать, идти навстречу, идти туда, где вас даже не хотят. И притом... важно не вообще образованное общество, важна молодежь, еще честная, еще способная к самоотвержению, еще способная думать о душе, когда узнает, что у ней есть душа. Нужно идти с проповедью в те самые слои, откуда вербуются революционеры". Самому Леонтьеву отводилась роль своеобразного вождя: "С Вами, под Вашим влиянием или руководством пойдет, не обижаясь, каждый, так как каждый найдет естественным, что первая роль принадлежит именно Вам, а не ему. Наоборот, если... взять меня, то никто, во-первых, не обратит внимания на мои слова, а если ж — паче чаяния — я бы и имел бы успех, — это самое и оттолкнуло бы многих. Ведь люди — все такие свиньи, с этим нужно считаться. А то, знаете, от этих писаний (имеется в виду публицистическая деятельность. — А.Р.) польза очень минимальная. Никто все равно не читает. Да еще хорошо Вам, по крайней мере пишете, что хотите. А мне, напр[имер], даже и развернуться нельзя. Везде свои рамки, и как дошел до этой рамки — стукнулся и молчи. Какая же это работа мысли?"
Помимо миссионерской деятельности, другой оригинальной идеей был проект создания тайной организации, которую Леонтьев в шутку называл "Иезуитским Орденом" и которая должна была быть направлена на борьбу с бюрократией во имя самодержавия. В эту организацию планировалось включить В.А. Грингмута, Ю.Н. Говоруху-Отрока, А.А. Александрова и других знакомых Тихомирова и Леонтьева. Организация не должна была себя афишировать, поскольку "правительственная поддержка скорее вредна, чем полезна, тем более что власть — как государственная, так и церковная — не дает свободы действия и навязывает свои казенные рамки, которые сами по себе стесняют всякое личное соображение". Впоследствии Тихомиров увлеченно рассуждал о том, как могла бы действовать эта, так и не созданная, организация. Это Общество, считал он, должно быть тайным, то есть нелегальным. Правда, это создает "постоянный риск правительственного преследования". Для того, чтобы не попасть под удар своих же сил, Общество не должно иметь никаких признаков организации. У него не должно быть устава, печати, списков членов и протоколов заседаний. Необходимость создания именно тайного Общества понимал и Леонтьев. Развивая эту тему, Тихомиров предположил, что, если бы дошло "до серьезного обсуждения этого плана", он бы высказал идею принять два устава: один — явный и безобидный, удобный для властей, а второй — настоящий для внутреннего пользования. Подобные игры "в заговорщиков" далеко не молодых людей проистекали в значительной степени из осознания собственного бессилия изменить что-либо. Это признавал и сам Тихомиров, считавший, что в Общество могли входить только знакомые между собой единомышленники. На этом примере хорошо видно, что мыслители-монархисты оказались в ловушке. Ведь политическая ортодоксальность верхов и утрата ими способности адекватно реагировать на происходившие в России изменения породили у большинства правящей верхушки веру в несокрушимость самодержавия. Мыслители, подобные Леонтьеву и Тихомирову, выступали в качестве "беспокоящего фактора", и власти они были не нужны. Их просто не хотели слушать, да и сами они сознавали, что не могут конкретно повлиять на политику правительства.
Не избежал Тихомиров и искушения поделиться с Леонтьевым своими рассуждениями об интересующем его "еврейском вопросе". В письме от 7 января 1891 г. он жаловался: "Плохо дело, Константин Николаевич, с евреями. Они, кажется, форменным образом штурмуют Россию, хотят взять... По совести — не то, что почитаю, а прямо люблю Государя, и Церковь, — но прочее — так все ранит, так разочаровывает, так все слабо, что болит сердце и болеть устало! Куда нашим с евреями бороться! Все у них в руках". К сожалению, мы не знаем, как отреагировал на этот пассаж Леонтьев, но попутно отметим, что отношение самого Леонтьева к так называемому "еврейскому вопросу" не было столь четко выражено, как у Тихомирова. В то же время оно было и не так нейтрально, как считали исследователи. Например, И. Фуделю Леонтьев писал о том, что для сохранения государственной мощи России (без которой неосуществимо ее религиозное призвание), нужно не только сохранить то деспотическое начало, которое уже было в истории России. Нужно "создать кое-что небывалое в подробностях (изгнать решительно евреев, сделать собственность менее свободной, а более сословной и государственной, и т. п., сосредоточить церковную власть, причем, конечно, она станет деспотичнее)". В то же время известно, что в повседневной жизни Леонтьев вполне спокойно относился к евреям. Когда он жил в Адрианополе, то его часто выручал деньгами местный еврейский ростовщик Соломон Нардеа, которому Леонтьев задолжал довольно крупную сумму. О том, как Леонтьев оценивал "еврейский вопрос" с теоретической точки зрения, однозначно судить нельзя.
Национальный вопрос не являлся для Леонтьева фетишем, и он никогда не идеализировал славян: "Что такое племя без системы своих религиозных и государственных идей? — писал он. — За что его любить? За кровь? Но кровь ведь... ни у кого не чиста... И что такое чистая кровь? Бесплодие духовное!.. Любить племя за племя — натяжка и ложь. Другое дело, если племя родственное хоть в чем-нибудь согласно с нашими особыми идеями, с нашими коренными чувствами". Что касается Тихомирова, то он посвятил "еврейскому вопросу" целый ряд своих статей. Причем его оценка данной проблемы вполне укладывалась в рамки мировоззренческой концепции других правых русских идеологов. К славянам же Тихомиров, подобно Леонтьеву, относился вполне прохладно.
Большой интерес у Леонтьева вызвала статья Тихомирова "Социальные миражи современности". Направляя ее Леонтьеву, автор писал, в частности, следующее: "Посылаю Вам мою статью… Это собственно продолжение "Начал и Концов". У меня еще тогда работа была задумана в трех частях. Не знаю, когда удастся сделать третью. Некогда у нас писать. Странная какая-то пресса. Впрочем, Вы это знаете лучше меня"; и с сожалением констатировал: "О социализме — пришлось скомкать. Предмет громадный и потребовал он вплотную больше мороки". В статье доказывалось, что в случае практического воплощения в жизнь социалистической доктрины новое общество будет построено не на началах свободы и равенства, как это обещают социалисты, а на жесточайшем подавлении личности во имя государства. Тихомиров прогнозировал, что в грядущем социалистическом обществе важное место займут карательные органы, которые будут наблюдать за исполнением предписанных правил и сурово карать нарушителей. Он также предполагал развитие бюрократии, в которой наиболее видное место займут руководители и пропагандисты, создающие идеологическое обоснование действий власти. "Власть нового государства над личностью будет по необходимости огромна. Водворяется новый строй (если это случится) путем железной классовой диктатуры", — писал Тихомиров. Размышления Тихомирова об установлении при социализме новой иерархии и железной дисциплины отвечали прогнозам самого Леонтьева. Последний, к великому удивлению автора статьи, заметил, что если все действительно обстоит так, как описано в статье, то коммунизм будет полезен, поскольку восстановит в обществе утраченную справедливость. В разговоре с Тихомировым Леонтьев даже в шутку изобразил такую сценку из будущего социалистического строя. "Представьте себе. Сидит в своем кабинете коммунистический действительный Тайный Советник (как он будет тогда называться — это безразлично) и слушает доклад о соблюдении народом постных дней... Ведь религия у них будет непременно восстановлена — без этого нельзя поддержать в народе дисциплину... И вот чиновник докладывает, что на предстоящую пятницу испрашивается в таком-то округе столько-то тысяч разрешений на получение постных обедов. Генерал недовольно хмурится:
— Опять! Это, наконец, нестерпимо. Ведь надо же озаботиться поддержанием физической силы народа. Разве мы можем дать им питательную постную пищу? Отказать половине!
Докладчик сгибается в дугу.
— Ваше Высокопревосходительство (или как у них там будут титуловать!), это совершенно справедливо, но осмелюсь доложить. Ваше Высокопревосходительство циркулярно разъяснили начальникам округов, как опасно подрывать и ослаблять привычную религиозную дисциплину в народных массах. Начнут покидать обрядность, и где они остановятся? Осмелюсь доложить...
Генерал задумывается.
— Да... конечно... Не знаешь, как и быть с этим народом... Ну — давайте доклад. И он надписывает: "Разрешается удовлетворить ходатайства".
"Разумеется, — замечает Тихомиров, — говорилось это шутливо, но в Леонтьеве на эту тему зашевелилась серьезная философская социальная мысль, связанная с теми общими законами развития и упадка человеческих обществ, которые он излагает в "Востоке, России и славянстве". Он об этом серьезно задумался, ища места коммунизма в общей схеме развития, и ему начинало казаться, что роль коммунизма окажется исторически не отрицательною, а положительною". К.Н. Леонтьева всерьез заинтересовался возможностью противопоставления радикальных социалистических идей буржуазным идеям. В связи с этим представляется интересным мнение В.В.Розанова, считавшего, что Леонтьев заперся в "скорлупу своего жестокого консерватизма" только "с отчаяния", "прячась, как великий эстет, от потока мещанских идей и мещанских факторов времени и надвигающегося будущего. И, следовательно, если бы его (Леонтьева) рыцарскому сердцу было вдали показано что-нибудь и не консервативное, даже радикальное, — и вместе с тем, однако, не мещанское, не плоское, не пошлое, — то он рванулся бы к нему со всею силой своего — позволю сказать — гения".
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
