55497 (670757), страница 4
Текст из файла (страница 4)
История взаимоотношений суздальских и рязанских князей знала немало войн. Впрочем, и мирные или даже союзнические отношения между ними также были не редкостью. Миром сменится и эта война, в которой было пролито столько крови. Однако старая вражда не исчезнет. Рязанские князья, сыновья и внуки Ростислава Ярославича, будут то признавать над собой власть суздальских Юрьевичей, то ожесточенно воевать с ними. Эта вражда перейдет по наследству и к их потомкам, и уже в новых исторических условиях, сложившихся после ордынского завоевания, между Рязанью и Москвой нередко будут вспыхивать войны, особенно ожесточенные в виду территориальной близости двух княжеств.
После Изяслава
Под 1154 годом летописи сообщают еще о нескольких событиях в жизни Юрия Владимировича и его семьи. В октябре этого года у князя родился сын Всеволод, нареченный в крещении Дмитрием. В том же году в Суздале скончалась супруга князя Глеба Юрьевича (между прочим, единственная невестка Юрия Долгорукого, смерть которой отмечена летописцем).
Другие события года привлекали не меньшее внимание суздальского князя. Конечно же, он следил за всем, что происходило вне границ его княжества, особенно в Южной Руси, хотя сведения об этом по-прежнему поступали к нему с запозданием.
Весной 1154 года случилась очередная перемена на новгородском столе. 26 марта новгородцы "показали путь" из города сыну Изяслава Мстиславича Ярославу, сидевшему на новгородском княжении пять с половиной лет. Новым новгородским князем, согласно достигнутой договоренности, должен был стать брат Изяслава Ростислав Мстиславич Смоленский или кто-то из его сыновей.
Тут, однако, возникло непредвиденное затруднение. Как оказалось, князь Ростислав Мстиславич и новгородские бояре по-разному смотрели на то, кого именно считать новгородскими князем. С формальной точки зрения престол занял сам Ростислав, вступивший в Новгород 17 апреля того же года. Именно так и было записано в Новгородской летописи ("…въведоша Ростислава, сына Мьстиславля"); очевидно, именно Ростислав целовал крест новгородцам "на всих грамотах Ярославлих", что в глазах жителей города символизировало переход к нему княжеской власти. От его имени издавались и его печатью скреплялись княжеские постановления.
Но сам Ростислав себя новгородским князем, по-видимому, не считал. Он отнюдь не собирался оставлять Смоленск, а на новгородском столе хотел бы видеть своего старшего сына Романа. Во всяком случае, так расценили произошедшее и в Киеве, и в Суздале. "В то же лето выгнаша Изяславича новгородци Ярослава, а Ростиславича Романа посадиша", — читаем в Лаврентьевской и Ипатьевской летописях.
Ростислав Мстиславич пользовался в Новгороде безусловным авторитетом. Как мы помним, он и раньше "отвечал" перед братом за новгородские дела, не раз участвовал вместе с новгородцами в совместных военных походах. Так что до времени вопрос о новгородском князе не имел принципиального значения — все равно Ростислав — сам ли, или от имени своего сына — должен был принимать все основные решения, касавшиеся новгородских дел. Но очень скоро вопрос этот выйдет на первый план, и недоразумение между новгородцами и князем обернется открытым конфликтом. И, как мы увидим, князь Юрий Долгорукий умело воспользуется этим для восстановления своей власти над Новгородом.
Что же касается Ярослава Изяславича, то он недолго оставался без собственного княжеского стола. Летом того же 1154 года умер брат Изяслава Мстиславича Святополк, княживший во Владимире-Волынском. Это, очевидно, случилось во время похода Юрия в Вятичскую землю: Святополк как раз и направлялся из Волыни на помощь брату. По словам летописца, узнав о его внезапной кончине, Изяслав "плакася по брате своем, и потом посла… Ярослава, сына своего, Володимирю княжить".
Очень скоро Ярослав Изяславич зарекомендует себя как сильный и энергичный князь. Вместе со своим братом Мстиславом он будет не без успеха воевать против Юрия Долгорукого, а впоследствии попортит немало крови его сыновьям, в том числе и самому Андрею Боголюбскому. Пока же он занял княжеский стол во Владимире на Волыни — городе, который занимал особое место в судьбах Изяслава Мстиславича и его потомков. Подобно тому, как Суздаль был оплотом Юрия Долгорукого, его главной экономической и военной базой, Волынь обеспечивала Изяславу и Изяславичам устойчивость и стабильность в Русской земле: именно сюда они могли уйти из Киева в случае поражения, и именно отсюда начинали борьбу за киевский престол.
***
Между тем дни самого Изяслава Мстиславича были сочтены. В сентябре того же 1154 года он тяжело заболел. Болезнь была затяжной, оправиться от нее князь уже не смог. 13 ноября, "в неделю на ночь… на Филипов день", то есть вечером в канун дня святого апостола Филиппа, Изяслав Мстиславич скончался. На следующий день его со всеми полагающимися почестями и в присутствии множества народа погребли в церкви Святого Феодора в киевском Феодоровском монастыре, основанном его отцом, князем Мстиславом Великим.
Кончина князя была безвременной. Он умер раньше своих дядьев — и не только Юрия, но и совсем уже старого Вячеслава. Последний, глядя на гроб с телом племянника, с горечью восклицал: "Сыну, то мое было место"; но тут же добавил с плачем: "Но пред Богом не что учинити!"
Князь Изяслав Мстиславич оставил по себе добрую память не только среди киевлян, но и среди жителей других южнорусских областей, особенно "черных клобуков" (4). Его действительно любили и потому искренне оплакивали. "И плакася по нем вся Руская земля и вси чернии клобуци, — писал киевский летописец, — яко по цари и господине своем, наипаче же яко по отци". Самого Изяслава автор летописи называл "честным, и благоверным, и христолюбивым, славным".
Созданная им политическая система обеспечила ему великокняжеский престол. Она же должна была закрепить престол за его ближайшими родичами, князьями "Мстиславова племени". В общем, Изяслав продолжал ту династическую политику, которую выработали его дед Владимир и отец Мстислав, только с учетом новых условий, сложившихся в связи с притязаниями на Киев Юрия Долгорукого. Еще при жизни он позаботился о последующем переходе киевского престола к брату Ростиславу. Последний владел своей "частью" в Киевской земле и формально считался едва ли не соправителем брата.
Но преемственность власти и законность ее перехода от Изяслава к Ростиславу мог обеспечить только старейший на тот момент представитель "Мономахова племени" князь Вячеслав Владимирович. Он еще прежде объявил Ростислава своим "сыном", наравне с Изяславом, а тот, в свою очередь, признал его "отцом". Теперь же, после Изяславовой смерти, это необходимо было подтвердить особым соглашением. Сложность ситуации, однако, заключалась в том, что престарелый и совершенно беспомощный Вячеслав никакой реальной силой не обладал. Его ни на день нельзя было оставлять в Киеве одного, ибо удержать город без посторонней помощи он был не в состоянии. Ростиславу же требовалось время для того, чтобы добраться до Киева из Новгорода, где он тогда находился.
Между тем старший сын Изяслава Мстислав, князь деятельный и сильный и уже не раз доказавший это на поле брани, вскоре после погребения отца покинул Киев и уехал в Переяславль. Объяснялось это просто: Мстиславу нужно было заботиться прежде всего об обороне собственного города. Но, кажется, он и не горел особым желанием отстаивать в Киеве интересы Ростислава. Во всяком случае, очень скоро мы столкнемся с явным проявлением непонимания между племянником и дядей.
Отъезд Мстислава поставил князя Вячеслава Владимировича в затруднительное положение. Опасности приходилось ожидать с двух направлений. Во-первых, конечно же, от Юрия Долгорукого. Не было никаких сомнений в том, что суздальский князь воспользуется смертью племянника и попытается реализовать свои права на "отчий" и "дедов" стол. Во-вторых, права на Киев мог предъявить князь Изяслав Давыдович, старший в роду черниговских князей. И если учесть, что до Чернигова весть о переменах в Киеве должна была дойти гораздо быстрее, чем до Суздаля, то именно от Изяслава исходила главная опасность.
Все так и случилось. Узнав о смерти Изяслава Киевского, Изяслав Давыдович, "не устряпав ништо", то есть ничуть не медля, явился под Киев. Однако меры предосторожности на этот счет были приняты заранее. В город Изяслава не пропустили, задержав на перевозе через Днепр. На прямой вопрос князя Вячеслава Владимировича, зачем он приехал и кто его звал, черниговский князь отвечал, что он приехал оплакивать умершего, ибо не присутствовал на его похоронах: "Аче есмь тогды не был над братом своим, а повели мы ныне, ать оплачю гроб его". Но Вячеслав в словах князя заподозрил недоброе. Он очень боялся, что одно только появление Изяслава Давыдовича в Киеве — даже без войска — приведет к мятежу и перевороту и он не сумеет удержать власть в своих руках. Кажется, эти опасения были напрасными, ибо Давыдович не имел в Киеве сторонников. Но слишком уж памятны были Вячеславу минуты унижения от киевлян во время его недолгого пребывания в Киеве летом 1150 года. И Вячеслав, посоветовавшись с дружиной и с молодым князем Мстиславом (тогда еще находившимся в Киеве), отказал черниговскому князю. Тому пришлось возвращаться обратно в Чернигов.
Оставшись же без Мстислава, Вячеслав не нашел ничего лучшего, как прибегнуть к помощи еще одного представителя черниговских князей, князя Святослава Всеволодовича. (Напомним, что тот приходился по матери племянником Изяславу и Ростиславу Мстиславичам.) "Ты еси Ростиславу сын любимыи, тако же и мне, — с такими словами обратился старый Вячеслав к полному сил Святославу. — А поеди семо ко мне, перебуди же у мене Киеве, доколе же придет Ростислав. А тогда ряд вси учиним". И Святослав Всеволодович не подвел старика. Не сказавшись ни Изяславу Давыдовичу, ни своему дяде Святославу Ольговичу, он приехал в Киев и "перебыл" в нем до самого приезда Ростислава Мстиславича. И надо сказать, что не прогадал: в благодарность за оказанную услугу Ростислав передал своему "сестричичу" города Туров и Пинск.
Точное время вступления Ростислава Мстиславича в Киев неизвестно; вероятно, это произошло уже в декабре (5). "Кияне же вси изидоша с радостью великою противу своему князю, и тако быша ему ради вси, и вся Руская земля, и вси чернии клобуци обрадовашася". Ростислав немедленно заключил "ряд" со своим дядей Вячеславом, подтвердив все те условия, на которых прежде заключал "ряд" его брат Изяслав. "Се уже в старости есмь, — объявил Вячеслав племяннику, — а рядов всих не могу рядити, а, сыну, даю тобе, якоже брат твои держал и рядил, такоже и тобе даю. А ты мя имеи отцемь и честь на мне держи, якоже и брат твои Изяслав честь на мне держал и отцемь имел. А се полк мои и дружина моя, ты ряди". Ростислав поклонился дяде: "Велми рад, господине отче, имею тя отцемь [и] господином, якоже и брат мои Изяслав имел тя и в твоеи воли был". Так образовался второй киевский "дуумвират", в точности повторивший первый, с единственной заменой — Изяслава на Ростислава. Условия "ряда" приняли и киевляне, признавшие Ростислава — при формальном "старейшинстве" Вячеслава — своим князем: "Якоже и брат твои Изяслав честил Вячеслава, тако же и ты чести. А до твоего живота (то есть до самой смерти. — А. К.) Киев твои".
***
О случившемся Юрию стало известно от черниговских князей — Изяслава Давыдовича и Святослава Ольговича. Смерть киевского князя, как всегда, повлекла за собой изменения в расстановке политических сил. Черниговские князья, возмущенные предательством Святослава Всеволодовича, обратились к Юрию с предложением о заключении союза. Юрий, естественно, согласился. Новый политический блок был направлен против князей "Мстиславова племени".
К тому времени на Русь возвратился сын Юрия Долгорукого Глеб. Будучи, как и другие старшие Юрьевичи, наполовину половцем, он сумел найти общий язык с "дикими" кочевниками и привел в помощь отцу значительные половецкие отряды. Юрий поручил Глебу самостоятельно действовать в Южной Руси. И в те самые дни, когда Ростислав праздновал свое вокняжение в Киеве, Глеб "с множеством половець" подступил к Переяславлю, в котором пребывал Мстислав Изяславич.
Юрий и прежде более всего отстаивал свои "отчие" права именно на этот город. Глебу уже приходилось княжить здесь, и потому он считал Переяславль в полном смысле слова своим городом. Но и Мстислав Изяславич бездействовать не собирался. Он заблаговременно послал весть о сосредоточении половцев у границ своего княжества Ростиславу Мстиславичу, и тот направил ему в помощь своего сына Святослава. Сам же Ростислав направился к Пересечену (городу в Киевской земле), где принялся "скупливати дружину".
Под Переяславлем завязалось ожесточенное сражение: дружины Мстислава Изяславича и Святослава Ростиславича "начаша битися с ними (с половцами Глеба Юрьевича. — А. К.), выездяче из города, бьяхутся с ними крепко". Половцы к такому повороту событий не были готовы и предпочли отступить: "поидоша прочь от города… бояху бо ся Ростислава и Святослава". Вместе с ними, "не успев же… ничто же", отступил и Глеб. Нигде не задерживаясь, они отошли за реку Сулу, служившую границей между Степью и Переяславской землей. По дороге половцы разорили город Пирятин на реке Удай (притоке Сулы): "овех избиша, а иных в плен поведоша". На Суле, они и остановились, готовясь к новому нападению на Русь.
Победа над Глебом вдохновила нового киевского князя. "Ростислав же то слышав, нача гадати с братьею своею поити Чернигову на Изяслава на Давыдовича". Целью похода было не допустить объединения черниговских князей с Юрием Долгоруким. О последнем к тому времени стало достоверно известно, что он собирает свои войска в Суздальской земле и готовится выступить к Киеву в союзе с черниговским Изяславом. "Абы ны упередити Дюргя, — рассуждал Ростислав перед дружиной. — Любо и проженем (изгоним. — А. К.), любо примирим к собе". Князь даже не стал заезжать в Киев. Соединившись с племянниками — "сестричичем" Святославом Всеволодовичем и "братаничем" Мстиславом Изяславичем, а также с торками (которых, правда, пришло немного), он переправился через Днепр у Вышгорода и остановился здесь, "скупливая дружину свою". Была середина зимы 1154/55 года — самый конец декабря или, скорее, начало января. И вот на следующее утро после перехода Днепра в лагерь к князю прибыл гонец из Киева с сокрушительным известием: ночью, под утро, в Киеве умер князь Вячеслав Владимирович. Еще накануне он был "добр и здоров", вечером пировал с дружиной, "и шел спать здоров; якоже легл, тако боле того не въстал, ту и Бог поял".
Ростислав покинул дружину и отправился в Киев. "И тако плакася по отци своем, и проводи его до гроба с честью великою с множьством народа, и положиша у Святыя Софья, идеже лежить Ярослав, прадед его, и Володимир, отець его". На княжеском, "Ярославлем", дворе Ростислав созвал дружину почившего князя, а также его тиунов и ключников. Были принесены сокровища покойного — "порты, и золото, и серебро". Ростислав приказал раздать все по монастырям, и по церквам, "и по затвором, и нищим"; себе же оставил один только крестик, "на благословление". После этого, захватив "прок дружины Вячеславли", князь отправился на ту сторону Днепра, к ожидавшим его войскам.
Предстояло решить, что делать дальше. Смерть Вячеслава Владимировича сильно осложнила положение Ростислава в Киеве. Система "дуумвирата", при которой "старейшинство" дяди служило надежным прикрытием реальной власти племянника, была разрушена. Теперь Ростиславу для отстаивания своих прав приходилось опираться исключительно на военную силу. Между тем, в отличие от старшего брата, он не был прирожденным полководцем. ("Яз люблю, брате, мир", — как мы помним, говорил он Изяславу.) Но ситуация сложилась парадоксальная — поставленный в непривычные для себя условия, Ростислав выбрал неверную линию поведения, отдав предпочтение нелюбимой войне перед привычным и столь любимым миром.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
