77680-1 (670121), страница 2
Текст из файла (страница 2)
4. Вернемся опять к этому загадочному событию. Это общественное действие, приведшее к глобальным последствиям, безусловно, не возымело бы таких результатов в других общественных ( а не только политических) условиях.
На протяжении второй половины XIX века мы можем наблюдать процесс постепенной политизации общества, рост включенности общества в те же международные отношения. Уже в русско-турецкой войне 1877 -1878 годов видно, что правительство России активно апеллирует к общественности ( в то время, еще вполне просвещенной, то есть пока к образованным слоям населения) и находит поддержку своим действиям, встречает понимание и заинтересованность общества в целях и исходе войны (в качестве примера можно обратиться к "Дневнику писателя" Ф. М. Достоевского: он начинается рассуждениями о славянской солидарности и особенностях русского характера, а заканчивается утверждением, что Константинополь должен быть русским). Если вспомнить все предыдущие русско-турецкие войны, то видно, что общество, за исключением императорского двора, было вполне индифферентно к текущим политическим событиям. Это характерно не только для России. Если правители и обращались к обществу в случае войны, то только для частичной мобилизации или реквизиций, на языке приказа. Обращения к чувствам и разуму общества были крайне редки и столь неуклюжи (вспомним знаменитые листовки Ростопчина при подходе французов к Москве), что не воспринимались теми, к кому они были направлены.
На рубеже веков, однако, политизация общества достигает таких пределов, что, например, во время англо-бурской войны, которая ведется в Южной Африке, общественность практически всех стран Европы (включая Россию) внимательнейшим образом следит за ходом войны, переживает, активно симпатизирует англичанам или бурам (А. И. Гучков, будущий лидер партии октябристов, вообще принимал участие в боевых действиях на стороне буров). Дело доходило до того, что стены домов европейских столиц бывали оклеены листовками, сообщавшими о последних новостях в ходе войны. При этом в обсуждение событий англо-бурской войны были включены практически все слои городского населения Европы. Какое дело петербургскому мещанину или берлинскому бюргеру до военных действий на юге Африки?!
В начале ХХ века отчетливо видно, что меняется тональность апелляций политиков к населению. Если во второй половине XIX века обращались в основном к образованным слоям общества, то в начале ХХ века ставка делается на какую-то совершенно иную аудиторию. Достаточно взглянуть на документы этого времени, чтобы заметить откровенную агрессивность, ксенофобию, безудержный государственный эгоизм и национальное чванство, выраженные безвкусным лапидарным слогом. Ранее политики такого себе не позволяли. Если взять за образец "умеренно республиканский" пассаж Жюля Ферри или официальную политическую доктрину, изложенную государственным секретарем фон Бюловым, то знаменитое ленинское "грабь награбленное" покажется вполне уместным и приличным политическим заявлением.
Что же случилось с европейскими политиками и европейской общественностью? Куда исчезли столь характерные ссылки на прогресс, разум, просвещение, легитимность и т.д.? К какой аудитории можно обратиться с такими речами, не боясь быть закиданным несвежими овощами?
5. Сама война также представляет собой не только и уже не столько акт государственный, но все больше - общественный. Начать с того, что пожалуй впервые в истории военное командование всех держав не представляло себе реального характера будущей войны. Самый известный из оперативных планов - план германского генерального штаба, знаменитый план Шлиффена, был, в общем, стратегической утопией, ибо исходил из того, что новая война будет повторением франко-прусской и главную роль будет играть маневренность, прежде всего операции на окружение войск противника и взятие его стратегически важных пунктов. Предполагалось молниеносное наступление на Францию через Бельгию (игнорируя ее нейтралитет), взятие Парижа, оттеснение французской армии к восточной границе, ее окружение и разгром. После этого, используя сеть железных и шоссейных дорог Германии, специально подготовленную к этому, предполагалось перебросить войска на русский фронт и нанести поражение России, сыграв на невозможности быстрой мобилизации русской армии из-за слаборазвитой транспортной сети и огромных размеров страны.
Но план был сорван в самом начале. Быстрое включение в войну Великобритании и военные удачи России, начавшей боевые действия до завершения мобилизации, вынудили Германию вести войну на два фронта. Использование пулеметов, способных остановить любое пехотное и кавалерийское наступление (что само по себе меняло характер войны), привело к тому, что наступление немцев на Париж было остановлено ("чудо на Марне"), а равно же потерпели поражение все наступательные операции 1914 года (русское наступление в Восточной Пруссии, например).
На всех фронтах война стала позиционной, окопной. Уже не ставилось целью нанесение ударов по стратегически важным пунктам противника, война приобрела характер войны на истощение людских и производственных ресурсов воюющих стран. Операции на фронтах заключались либо в попытках переломить ход событий применением новых вооружений (газовые атаки немцев, применение танков Антантой), либо, когда это не удавалось, истребить максимально возможное количество живой силы врага. Классическим примером крупной битвы этой войны была знаменитая "Верденская мясорубка" в 1916 году: серия лобовых атак противоборствующих сторон, продолжавшаяся почти год, унесшая жизни более миллиона солдат и не приведшая ни к каким реальным изменениям линии фронта. Были, конечно, исключения: Брусиловский прорыв того же 1916 года на русско-австрийском фронте, не повлекший, однако, перелома в ходе боевых действий из-за невозможности быстрого подтягивания вслед за кавалерией пехотных подразделений.
Такой характер войны (позиционность, гигантские потери) приводил к тому, что война не могла не стать массовой. Каждая из стран вынуждалась самим ходом событий к мобилизации максимально возможного числа мужчин, "пушечного мяса" на фронт. Это меняло саму суть армии. Если до Первой мировой войны армия была резко отделена от общества, то теперь военная необходимость заставила большую часть общества слиться с армией. Армия, в которую шли миллионы (рабочие, ученые, врачи, крестьяне, инженеры, клерки и т.д.) становилась моделью какого-то нового общества, в котором прежние различия переставали играть существенную роль. Клерк мог сидеть в одном окопе с рабочим, инженер и крестьянин различались только званиями, что в условиях больших потерь было не столь существенно: в звании повышались быстро. В условиях постоянной экстремальной ситуации индивидуальные различия стирались, переставали быть сколько-нибудь значимыми, на первый план выходили простейшие инстинкты выживания и агрессии. Обсуждать в окопе вопрос о "дальнейшем развитии нравственности в связи с прогрессом цивилизации" было не совсем уместно. Общество, моделью которого эта армия была и которое эта армия во многом и создавала, мы называем массовым.
Принципы фронтовой жизни переносились и на тыл, который в условиях войны на истощение все меньше отличался от фронта: постоянный поток раненных, несших новое сознание, трудовые мобилизации (в том числе женщин), карточная система снабжения, жесткое государственное регулирование экономики, вызванное необходимостью снабжать фронт невиданным ранее количеством оружия, боеприпасов, продовольствия и т.д.. Все это требовало тех же простейших навыков выживания, а вовсе не рефлексий по этому поводу. Общество и в тылу приобретало образ мышления, МЕНТАЛЬНОСТЬ МАССЫ. Разговор об этом феномене позволяет ответить на те вопросы, которые возникли в ходе наших рассуждений, вопросов о том, что же случилось с европейскими политиками, военными, просто европейцами на рубеже веков и каким образом благополучная и респектабельная история XIX века завершилась столь страшной катастрофой.
6. Здесь необходимо сделать теоретическое отступление, без которого нельзя понять ни финала войны, ни послевоенной истории.
Все изменения в характере индустриального общества, о которых шла речь в прошлой лекции и которые завершились Первой мировой войной, ( да и она сама не в последнюю очередь) привели к новому состоянию общества.
Для определения его особенностей прибегнем к понятию, которое мы до сих пор не затрагивали, но которое играет важную роль в социальных науках ХХ века, в том числе - в истории. Это понятие МЕНТАЛЬНОСТИ. Разумеется, выясняя особенности причинно-следственных в жизни общества мы, в первую очередь, обращаем внимание на моменты политические, экономические, социальные и т.д. Но все они становятся факторами исторического процесса только через человеческие действия, которые, собственно и составляют предмет истории как науки. Но человек всегда поступает, исходя из своего видения мира (в том числе - политических, экономических и прочих реалий общественной жизни) и самого себя. Без учета этого момента самосознания писать историю нельзя, ибо это будет история политики, экономики и т.д., но не людей, которые эту политику или экономику делают. Мышление же людей той или иной эпохи, группы, этноса и т.д. различно и определяется некоторым набором полуосознанных (а иногда - и вовсе неосознанных), но представляющихся самоочевидными аксиом.
Историки, философы, социологи и даже писатели обратились к понятию ментальности в 20-е годы ХХ века. Ряд имен уже был назван нами в лекции 1 - это историки французской школы "Анналов" и близких к ним. Речь идет о Люсьене Февре, Филиппе Ариесе, Жаке Ле Гоффе и других. Интересные и чрезвычайно оригинальные исследования в этой области принадлежат французскому социальному философу Мишелю Фуко (кроме названной нами книги "Слова и вещи" можно назвать непереведенные "Рождение клиники", "История безумия в классическую эпоху" и др.). Ментальность современного общества весьма плодотворно изучается Пьером Бурдье. Ментальность (современная и историческая) - одна из тем, открытых наукой ХХ века и активно ею разрабатываемая.
Аксиомы, составляющие основу ментальности эпохи, этноса и т.д. никогда не осознаются их носителями до тех пор, пока не появляется возможность увидеть пример другой ментальности, проследить изменение ее. Для того, чтобы понять, что представляют собой эти ментальные аксиомы, приведем несколько примеров таких представлений в их изменении.
Начнем с самых простых. Мало кто задумывается о том, что то, ЧТО человек ест и то, КАК он это делает зависит не только от уровня его материального благосостояния, но и от господствующих в данной ментальности представлений о еде. Так, житель древней Эллады не допускал самой мысли о том, что можно есть мясо иначе, как в ходе ритуала жертвоприношения. Для знатного римлянина имперской эпохи еда превращается в особую, занимающую огромное место и время сферу жизни (обеды из более, чем 50 перемен, среди которых были, например, соловьиные языки, моченые в вине). Для средневекового европейца еда была с одной стороны грубым средством утолить голод (современный человек весьма неуютно чувствовал бы себя на пиру высокородного сеньора хотя бы из чувства брезгливости - тоже факт ментальности - когда сеньор пользовался своей привилегией первым оторвать немытой рукой кусок от туши оленя), а с другой - еде придавалось большое сакральное значение (система постов, причастие). Несколько позже ( в XVII веке) событием чуть ли не политического характера стал запрет короля-солнца Людовика XIV пользоваться вилками в Версальском дворце (его величество было чрезвычайно обижено своими внуками, когда они на одном из королевских завтраков воспользовались этим малопонятным и трудно осваиваемым прибором). Изменение не только экономики, но и ментальности к началу ХХ века выразилось и в том, что еда стала строго функциональна (только средство утоления голода) и стандартна (патентованные консервы, например).
Представление о мире вещей, окружающих человека, также занимают большое место в системе ментальности. Так античность стремится к тому, чтобы в прекрасном Космосе любая вещь была не только хорошо сделана, но и украшена (to kosmikon), в Средние Века мир окружающих человека предметов был символичен (каждый предмет выражал собой какой-то смысл - меч рыцаря не только оружие, но и символ Креста Господня, который в свою очередь выражает собой мировую справедливость)и индивидуален (тот же меч имеет имя) , в индустриальную эпоху вещи становятся все более и более функциональны и теряют какой-либо намек на индивидуальность (пехотная винтовка в отличии от меча не может иметь собственного имени), что приводит к полной стандартизации вещей к началу ХХ века.
Очень показательна и удивительна для современного человека изменчивость моральных аксиом в разных системах ментальности. Так древнегреческую культуру невозможно понять без осознания абсолютной естественности и высокой значимости для ее носителей гомосексуализма (вспомним, например, Ахилла и Патрокла в литературе или Пелопида и Эпаминонда в исторической реальности; в учебниках из соображений благопристойности при описании реформ Солона опускается упоминаемый Плутархом закон, запрещающий рабам любить юношей - это привилегия свободных). Среди сюжетов средневековых миниатюр были такие, которые на взгляд современного человека являются очевидной порнографией - изображения помывки благородных рыцарей прекрасными дамами в бане, и этот сюжет не содержал никакого эротического момента, а был простой бытовой сценой. Непристойность была весьма важной составной частью карнавальной культуры. Разительно отличается от этого моральная составляющая ментальности европейца нового времени, которая началась с пуританизма и наиболее полное воплощение получила в викторианстве второй половины XIX века (нравы столь строгие, что знаменитая книга Дарвина "Происхождении видов путем естественного отбора" воспринималась лондонцами как порнографически непристойная, ибо в ней содержится намек на наличие половых отношений в животном мире; книга вызвала потому нездоровый ажиотаж, что резко повысило ее тираж). По той же причине среди европейских медиков начала ХХ века шок вызвали работы Зигмунда Фрейда, содержащие анализ человеческой сексуальности: врачи считали подобные темы невозможными для научной разработки ввиду их аморальности. Но появление трудов Дарвина и Фрейда стимулировали изменение моральных норм, да и самого понимания человека - ключевого звена любой ментальности.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
