75561-1 (670022), страница 2
Текст из файла (страница 2)
К сказанному добавим, что нежелание русской критики воспринимать работы Валишевского сочеталось с невозможностью профессиональной критики. Учёный действительно много работал в архивах разных стран и действительно находил и публиковал много неизвестных документов, в том числе и по истории России. Однако, находя эти документы, историк зачастую оставался единственным видевшим их человеком.
Как известно, ещё с начала 60-х гг. XIX века русское Министерство Народного Просвещения заменяло заграничные стажировки русских магистрантов, готовящих себя к профессорской кафедре по русской истории на командировки внутри Империи, а за границу посылало лишь узких специалистов по различным отделам западноевропейской истории, филологии и права. Это в конце концов привело к тому парадоксальному результату, что отечественные историки не знали о документах по русской истории, находившихся в архивах и библиотеках западноевропейских государств и более того, в ряде случаев курсы по истории России в западноевропейских университетах приходилось читать не специалистам по истории России, а историкам-всеобщникам, по тем или иным причинам оказавшимся вдали от Родины. Таким образом, у Валишевского в России были критики, но не было серьёзных оппонентов, которые могли бы со знанием дела судить о составе используемых его трудах документов, их исторической ценности для русской истории, мере их тенденциозности и пр. Русской исторической критике ничего не оставалось, как ругать польского историка за тенденциозность, но при этом принимать на веру достоверность его архивных разысканий.
А то, что интерес к личной жизни монархов был традиционно велик, и книги Валишевского имели в России своих читателей, говорит такой факт. Тот же рецензент из «Исторического Вестника» сообщает: «Не успело книгоиздательство Суворина выпустить из типографии очередную книгу Валишевского, как на нее набросились пираты книжного рынка и, надергав из нее отдельные главы наиболее пикантного содержания, выпустили под тем же заглавием свои "издания", назначив, конечно, пониженную цену. Эта страничка из истории нашего книгоиздательства лучше всего показывает, что сочинения Валишевского пользуются большим спросом» 16.
Популярность Валишевского определялась не только научными, но и литературными особенностями его работ. Традиция французской историографии, к которой, по собственному мнению, он принадлежал, требовала соответствия определённым литературным формам. Не случайно, многие рецензенты трудов прямо отмечали, что «...ценность его книг измеряется не в последнюю очередь ее большими литературными достоинствами, которыми, увы, не блистают русские исторические труды… Автор обладает умением не только прекрасно пользоваться своим громадным материалом, чрезвычайно ловко его сопоставляя и располагая… он сверх того, обладает завидным талантом изложения, полного красок и блеска, сжатого, и вместе с тем, образного...» 17 Эти качества работ польского историка даже ввели в заблуждение известного отечественного публициста и критика А.Н.Пыпина, назвавшего Валишевского в одной из своих статей «польским писателем, хорошо знакомым с русской исторической литературой» 18. У нас есть все основания полагать, что именно он первый назвал учёного писателем, а его труды — романами.
Есть и другое обстоятельство, позволявшее некоторым оппонентам считать работы Валишевского своего рода исторической литературой. По словам И.И. Щукина, одним из существенных черт творчества учёного было представление об истории в большей степени как об искусстве, чем о науке. Заметно, что «...не столько пристальным изучением, сколько непосредственным проникновением достигается историческая истина. Полагая, таким образом, критерий исторической достоверности в личных свойствах исследователя, наш автор совершенно последовательно отличается крайним философским субъективизмом: объективный анализ, так называемая внутренняя критика является его самым слабым пунктом... "Непосредственное проникновение", субъективизм слишком легко могут стать произволом и так как субъективно настроенный историк остается человеком своего ближайшего круга, племени, общества, партии, то здесь и является опасность той исключительности, которой именно должен остерегаться историк» 19.
К этим совершенно справедливым замечаниям, мы хотели бы добавить ещё одно. Дело в том, что не один К.Ф.Валишевский страдал болезнью субъективизма в историческом творчестве. Субъективный метод исторического познания в конце XIX — начале ХХ вв. был одним из модных и быстро развивающихся направлений европейской науки. В терминологии отечественной историографии, распространение подобных идей свидетельствовало о «кризисе» буржуазной исторической науки 20. Кризис заключался в отходе от представления об истории, как об объективной и познаваемой реальности, которая развивается по определённым познаваемым законам, в сторону непознаваемой и необъяснимой истории-искусства. Такую историю нельзя понять и познать методами объективного научного анализа, но можно почувствовать и воспринять через ощущения, которые нам даёт знакомство с историческими памятниками и источниками.
Не избежала влияния этих идей и русская историография. Естественно, что первыми её воздействие испытали историки-всеобщники, более тесно связанные с развитием западноевропейской научной мысли 21. Русская же историография почти не была подвержена этим влияниям. И труды К.Ф. Валишевского интересны историографу именно тем, что дают наглядный пример применения субъективного метода применительно к русской истории.
Интересна и ещё одна черта исторических работ К.Ф.Валишевского. Все они по жанру относятся к категории "исторических портретов" наиболее значительных из русских монархов. К концу XIX — началу ХХ веков этот жанр исторической литературы в России был представлен достаточно широко. Можно вспомнить плодотворно работавших на этом поприще русских историков В.А.Бильбасова, А.Г.Брикнера, Н.К.Шильдера и др. Однако, труды Валишевского представляют собой не просто историю царствований, а, скорее, опыт объяснения личной и политической психологии исторических деятелей, ставших героями повествования. Факты, которые содержатся в трудах Валишевского, в общем, были достаточно широко известны. Автор же концентрировал своё внимание на тех из них, где сказывалось личное участие его царственных героев в делах государственных или личных и через это раскрывал их воздействие на русскую историю, на окружающую жизнь. И в этом смысле его работы были, конечно же, не романами и не собранием исторических анекдотов, но попыткой подойти к русской истории с позиции исторической психологии ѕ дисциплины, которая получила право на своё легальное существование в отечественной историографии лишь в 60-е годы ХХ века.
Эта сторона работ Валишевского, хотя и отмечалась современниками, но не нашла адекватного отражения в исторической критике. Как отмечал в этой связи А.Н.Пыпин: «...У нас обыкновенно пугаются таких книг, и даже стесняется их обращение. И это очень жаль: русскому обществу пора перестать быть малолетним; если в книге была сказана суровая историческая правда, то боязнь ее не отвечает национальному достоинству, если допущена неправда ѕ она должна быть опровергнута...» 22
К чести русской дореволюционной исторической критики, «писателем» Валишевского она никогда не считала и рассматривала именно как историка. Конечно же, нельзя ставить его творчество в один ряд с трудами В.О.Ключевского, С.М.Соловьёва или С.Ф.Платонова. Польский историк не мог претендовать на эти лавры хотя бы потому, что жил во Франции и писал свои книги изначально для французских читателей, которые в силу своей истории, культуры, образования не могли чувствовать русскую историю как родную. Это накладывало на автора известные ограничения. Как историк России, К.Ф.Валишевский, конечно же, не «потрясал основ» русской исторической науки и в целом не менял, а лишь дополнял и конкретизировал известную схему русского исторического процесса, которая к тому времени уже была выработана отечественной либеральной историографией. Нельзя не согласиться с мнением того же Щукина: «Ценность книг Валишевского в значительной степени возвышается еще и тем, что они действительно заключают в себе много документально нового, правда, в мелочах, дополняющих широкие черты, но потому, именно, и важных и дорогих» 23.
Есть и другой почти нигде не встречающийся открыто аспект критики Валишевского, сквозящий, однако, между строк почти всех рецензий. Не имея существенных поводов критиковать автора за незнание русской истории, рецензенты упрекают его в «отсутствии сочувствия» к ней. Комментируя вышедшую в 1900 г. работу «History of Russian Literature», журнал «Вестник Европы» писал: «Г-н Валишевский есть писатель ученый и живой; он имеет свои многие достоинства: он исследовал свой предмет с усердием, он смел в теории и владеет сполна подробностями, но ему, видимо, недостает сочувствия и внутреннего понимания, и свое собственное положение, именно положение французского поляка, сплошь полувраждебное русскому духу, он старается открыть французскому читателю» 24.
Отвечая на этот выпад, можно лишь повторить уже приводившийся выше аргумент, что живущий во Франции и работающий для европейского читателя Валишевский не обязан быть русским квасным патриотом. Поэтому нельзя не согласиться с мнением А.Сиротинина, который усмотрел в такой критике историка иной аспект: «На Западе, — пишет он в своём отзыве на книгу Валишевского "Иван Грозный", — такие добросовестные и обстоятельные книги о России — редкость. Но и для нас они важны. Судить о себе не всегда легко и приятно. Наблюдения со стороны открывают нам в нас же самих новые и ранее незамеченные черты» 25.
Тем не менее, по мнению авторов большинства рецензий, в творчестве Валишевского отразился поворот европейской исторической науки в изучении истории России. «Европейские ученые популяризаторы начинают переходить от огульного отрицания России и всего русского на основании одних западных источников к серьезному, сравнительному изучению России на основании полного и довольно беспристрастного изучения источников русских. Будем надеяться, что это изучение приведет их со временем к более справедливым и более правильным выводам», — писал П.Н.Полевой 26.
Так в самых общих чертах оценивала творчество К.Ф.Валишевского русская дореволюционная историография. Можно было бы предположить, что вместе с Октябрьской революцией, снявшей многие табу с ранее запретных тем русской истории, работы историка будут оценены по достоинству. Увы! Единственная в послереволюционное время критическая работа принадлежит перу известного русского историка-эмигранта А.А.Кизеветтера и посвящена анализу и поныне не переведённого последнего сочинения Валишевского «Александр I» 27.
В Советской же России злоключения историка продолжались. Когда на прилавках магазинов появились репринтные издания Валишевского, мало кто догадывался, что сделаны они были в большинстве своём с тех подцензурных книжек, которые опускали многие главы, комментарии и указатели. В это время исторические труды К.Валишевского были окончательно переквалифицированы в «романы» и уже советская историография с высоты своего знания стала относиться к работам полузабытого польского историка как к беллетристике, не требующей к себе никакого мало-мальски профессионального внимания.
Отечественной историографии ещё предстоит заменить традиционно снисходительное и высокомерное отношение к работам К.Валишевского непредвзятым анализом его заслуг и упущений как историка, архивиста, популяризатора русской истории на Западе и беллетриста. Будущим историографам только предстоит дать ответ, были ли научные взгляды Валишевского продиктованы свойствами тех документальных материалов, которые он использовал в своей работе, приверженностью тем или иным философским доктринам, влиянием западной историографии, знанием (а, может, незнанием) им некоторых отделов русской исторической литературы или своим «польским» взглядом на прошлое России.
Список литературы
Acta regius Ionnis III. Кrakow. 1879-1883; Polsko-francuskie stosunki w XVII w. Krakow 1889; Korrespondencia ks. K.Radzivilla. Krakow. 1889.
Waliszewskij K. Potoccy i Czartoryiscy. Walka stronnictu i prograow polityznych przed upadkiem bzeczypolity. Krakow. 1887.
Валишевский К. Польша и Европа в XVIII в. Варшава., 1890.
Полевой П.Н. Грозная тень (по поводу книги K.Waliszewskij. Pierre le Grand. L'education, L'homme, L'oeuvre. D'apres des documents nouveaux. 2-eme ed. Paris., 1897) // Исторический Вестник. Март. 1897. С.1063.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
