75536-1 (670010), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Так, еще в феврале 1918 года РСДРП (объединенная) выпустила специальную листовку к перевыборам в Советы под красноречивым названием -«Советы в большевистском плену», в которой меньшевики обрушились с суровыми обвинениями на большевистскую партию. Она, по мнению большевиков, низвела Советы «до роли простого штемпеля»: диктуемые сверху декреты и решения «прокатываются» без обсуждения. Кроме того, большевики «подтасовывали себе большинство», проводя в Советы солдат больше, чем рабочих, и Советская власть все более вырождалась в «солдатскую власть» [6]. Листовка сообщала о многочисленных нарушениях порядка перевыборов в Советы, когда красногвардейцы не допускали предвыборных собраний, арестовывали ораторов не большевиков, объявляли выборы недействительными. Были случаи, когда депутаты большевики отказывались и после перевыборов сложить с себя полномочия. Большевистские члены Совета делались практически несменяемыми [7].
Меньшевикам вторили правые эсеры. Их лидер В. М. Чернов в своей статье, посвященной Советам, писал: «Логическое развитие формулы «Вся власть -Советам!» последовательно столкнуло их со всеми органами демократии». Далее, по его мнению, этот процесс должен логически завершиться принципиальным отрицанием демократизма и всеобщего избирательного права. «Но Советы, -подчеркивал В. М. Чернов, - суть рабочие парламенты. Природа всякого парламента - выборность, а стало быть, изменчивость состава в зависимости от изменчивости политических настроений рабочего класса. Превращение же их в органы новой государственности, воплощающей идею диктатуры, то есть в высшей степени централизованной власти, предлагает послушное проведение ими на местах единой линии поведения. Между тем и другим существует абсолютное противоречие, и это противоречие должно найти и находит свое разрешение в уничтожении демократических начал внутри самих Советов. Советы как органы власти постепенно бюрократизируются, отрываются от масс, противопоставляются им, делаются начальством. Правда, начальством демагогическим и охлократическим, но тем более самодурным и безудержным в деле правительственного терроризма» [8].
В марте 1918 года из состава СНК в знак протеста против заключения Брестского мира вышли левые эсеры. Нараставшие противоречия завершились вооруженным мятежом в июле 1918 года. Левые эсеры, бывшие соратники по блоку в Советах, выдвинули большевикам обвинение в попрании демократических прав и свобод. В открытом письме в ЦК партии большевиков в ноябре 1918 года лидер левых эсеров Мария Спиридонова заявила: «Для того, чтобы Советская власть была барометрична, чутка и спаяна с народом, нужна беспредельная свобода выборов, игра стихий народных, и тогда-то и родится творчество, новая жизнь, ... и только тогда массы будут чувствовать, что все происходящее − их дело, а не чужое». Мария Спиридонова считала, что сложившаяся в стране система состоит из «назначенцев, приставов и жандармов из коммунистической партии» [9].
В ответ на меры по ограничению демократии стоявшие в оппозиции к большевикам партии перешли к непарламентским действиям. Такие действия власти всегда вызывают аналогичную реакцию оппозиции. Так, например, еще 29 мая 1918 года меньшевистское Московское областное бюро РСДРП приняло решение, предписывающее организациям партии в случае «возникновения стихийного движения не уклоняться от участия в нем, стремясь занять положение идейной руководящей силы» [10]. Толковать это указание иначе, чем призыв к борьбе с Советами, по-видимому, невозможно.
Правительство Комуча в Самаре, состоявшее из правых эсеров и меньшевиков, объявило призыв в свою Народную армию, начавшую военные действия против Советской Республики. В ответ 14 июня 1918 года решением ВЦИК Советов меньшевики и правые эсеры были исключены из Советов всех уровней. После июльского мятежа левых эсеров большевики заняли положение монопольно правящей партии. В ноябре 1918 года все социалистические партии вновь были легализованы, но уже действовали под мощным политическим и государственным правящим прессингом. В итоге Советы практически уже не могли обеспечивать полноценный диалог различных политических сил.
На VII Всероссийском съезде Советов в декабре 1919 года Ю.О. Мартов предупреждал о том, что никакие увещевания и понукания сверху не помогут ослабить зло бюрократизма, если все больше будет воспитываться в массах уверенность, что дело управления есть удел одного лишь привилегированного сословия коммунистов.
С другой же стороны, на той же почве возрождаются и укрепляются воспитанные столетиями царского и крепостного рабства апатия масс, паралич гражданского сознания, готовность переложить всю ответственность за свои судьбы на плечи правительства. И, наконец, на той же почве бюрократического вырождения власти и обывательского вырождения граждан создается возможность образования государства в государстве -превращения в самодовлеющую и всевластную силу тех органов репрессий и полицейского надзора, которые породила гражданская война [11].
Меньшевики требовали демократизации советской конституции, организации действительной ответственности всех органов власти перед рабочими и крестьянскими массами и подотчетности их представителям, правильного функционирования и регулярных перевыборов Советов, равенства прав всех трудящихся города и деревни, свободы печати, союза и собраний, неприкосновенности личности, гарантированной подсудностью всех граждан одним и тем же народным судам, действующим на основе точных законов, отмены бессудных расправ, административных арестов и правительственного террора [12].
Через год на VIII Всероссийском съезде Советов в декабре 1920 года Ф.И. Дан снова заявлял, что советская система парализована, на местах Советы совершенно перестали собираться - за них действуют самовластно исполкомы и президиумы [13]. Через три месяца с заявлений о том, что Советы не выражают волю рабочих и крестьян, начинается Кронштадтский мятеж.
Но большевики также видели нарастание опасных тенденций. С одной стороны, централизм они считали единственным выходом из положения в стране. Об этом Ленин говорил на заседании Московской общегородской конференции РКП (б) 18 января 1919 года [14]. Конференция решительно высказалась против попыток умалить права партии по отношению к фракциям Советов [15]. С другой стороны, большевистская партия видела и серьезную опасность бюрократизма, о мерах по борьбе с которым говорилось на VIII съезде РКП (б) в марте 1919 года [16].
В речи на Московской губернской конференции РКП (б) 21 ноября 1920 года Ленин прямо заявлял о том, что «бюрократизм возродился и нужна систематическая борьба против него». Более того: «...возродившийся в советских учреждениях бюрократизм не мог не оказать тлетворного влияния и среди партийных организаций, так как верхушки партии являются верхушками советского аппарата: это одно и то же» [17].
Советская система действовала, поскольку за кулисами Советов действовала система партийной власти. В рамках партийной иерархии разрешались те конфликты, которые не в состоянии была разрешить иерархически аморфная система Советов. Партийные органы обеспечивали подчинение местных властей общегосударственной власти, без которого страна не могла существовать как единое целое.
Это таило опасность и для большевистской партии, которая превращалась в административную структуру. Приход к власти альтернативной политической партии предполагал бы в этих условиях установление контроля над аппаратом партии правящей, то есть был возможен лишь в качестве внутрипартийного переворота. При подобной политической системе любые другие партии должны были стать лишним элементом. Уничтожалась и внутрипартийная демократия, так как внутри административного аппарата, которым становилась партия, для оппозиции места нет и быть не может.
Было бы неверным возлагать всю ответственность за то, что политические процессы в стране пошли так, а не иначе, только на большевистскую партию и ее политику. Нельзя забывать, что ситуацию в стране создал взрыв негодования народных масс против порожденных войной авторитарных форм. Чтобы выбраться из этого положения, большевикам, как новой власти, приходилось прибегать к самым жестким методам. О настроениях того времени ярко свидетельствовал в своих воспоминаниях А. И. Деникин: «Разлитая повсюду безбрежная ненависть ... ко всему, что было социально и умственно выше толпы. Ненависть с одинаковой последовательностью и безотчетным чувством рушила государственные устои, выбрасывала в окно вагона «буржуя», ... рвала в клочья бархатную обшивку вагонных скамеек… Царило одно желание захватить или уничтожить, не подняться, а принизить до себя все, что, так или иначе, выделялось. Бедная демократия! Не та, что блудит словом в Советах и на митингах, а вот эта сермяжная, серошинельная» [18].
Парадокс в том, что массовая демократия и пробуждение политической активности больших людских континген-тов зачастую несут в себе антидемократические семена. Это чревато охлократией, которая готовит почву для других властных структур. Массовые демократические движения либо подавляются, либо трансформируются в организации, подвластные контролю «сверху» [19].
Большевики стремились к созданию прочной и стабильной центральной власти. Одним из первых в исторической науке пытался осмыслить сущность советского строя и его политические возможности историк, философ права, один из идеологов евразийского движения Николай Николаевич Алексеев в своей работе «На путях к будущей России», которую он писал уже за пределами России. Участник гражданской войны профессор Н.Н. Алексеев был вынужден эмигрировать за границу.
Оценивая основные недостатки и преимущества советской системы, он писал, что в формах новой власти «не было ничего, что не вытекало бы из законов социальной необходимости. Коммунисты во многом принуждены были поступать так, как поступила бы каждая партия, очутившаяся длительно у власти в период острого революционного процесса. Советское государство есть, прежде всего, государство с сильной властью. Как бы мы ни расходились в определении будущего политического строя России, мы не можем не признать, что в ней возможен только политический строй, обладающий такой сильной властью. Сказанное обуславливается тем, что Россия не успокоилась еще от революционных бурь, и тем, что Россия искони привыкла к сильной государственной власти, и тем, что по громадным размерам своим она может быть связана и удержана только сильной властью» [20].
Закономерным в данных исторических условиях считал Алексеев и то, что власть в советском государстве находится в руках одной партии, которая действует как единоличный диктатор, так как благодаря этому она является сильной властью. Алексеев напоминает, что в любом государстве существует правящая группа, несущая на плечах своих бремя государственной власти. Исторически группа эта по большей части состоит из интеллигенции данного народа, иногда воплощавшей в себе все, что в народе было лучшего, иногда же и не отличающейся особыми доблестями и талантами.
Государства отличаются лишь характером правления такой группы: где правящая группа была достойна своего призвания, там она мудро ведет государство; где нет - там государство прозябает и впадает в постоянные бедствия. Реально государство невозможно, если в нем правящей группы нет. В этом смысле можно утверждать, что диктатура неотделима от государства как реального явления общественной жизни. Кроме того, существовали государства, носившие имя республик и деспотизмом своим превосходящие власть единого тирана. Качество государства зависит не от внешних его форм, а от внутренних отношений правящих к управляемым. Государство хорошо, когда управляется на началах социального служения и жертвенности, плохо, когда оно управляется на начале личной пользы властвующих.
Политические партии играли в западных демократиях роль организующего начала. Голосующий гражданин присоединялся к какой-нибудь партийной программе, становился членом целого, которое фактически играет в государстве политическую роль. Режим партий дает организацию, построенную не на действительных социально-экономических интересах и потребностях, но на «принятии программы». Не потеряло актуальности и сегодня следующее наблюдение Алексеева: партийные программы строятся обыкновенно по принципу: «Кто больше пообещает» - людей объединяют неосновательные обещания, пробужденная ими жадность, надежды в будущем поживиться и получить больше. Политическая жизнь в этом случае лишена здоровья и чистоты. В противоположность всему указанному советская система, по крайней мере, в принципе своем, покоится на представительстве чисто реальных и профессиональных интересов, группирующихся около «советов» как основных ячеек республики [21].
Однако вопрос о том, могла ли эта прочная стабильная власть сразу принять последовательно демократические формы, до сих пор остается одним из самых спорных и животрепещущих. Существует даже точка зрения, что русский менталитет воспринимает политическое единство, соборность как политический лозунг и идеал, который не воплощается непосредственно в системе каких-то властных учреждений, а реализуется и функционирует как духовный фундамент отделенной от народа и противопоставленной ему власти. Подобной идее сложившаяся система Советов действительно отвечала [22].
Иной точки зрения, например, придерживался Н. А. Бердяев, считавший, что большевизм «воспользовался русскими традициями деспотического управления сверху и вместо непривычной демократии, для которой не было навыков, провозгласил диктатуру, более схожую со старым царизмом» [23]. А в той чрезвычайной обстановке диктаторские методы, применявшиеся вместо элементарных демократических норм, были понятны даже тем, против кого направляла новая власть карательные отряды. Характерный пример тому − крестьянский съезд лета 1918 года в городе Ельце, участников которого местные большевистские власти приказали арестовать и подвергли обстрелу только за то, что делегаты отказались признать себя большевиками. Однако в деревнях большое впечатление произвела не стрельба в делегатов, а обмолвка в ходе этих событий комиссара о том, что совет собирается «кур обложить налогом» [24].
Однако главная опасность заключалась не столько в самих чрезвычайных мерах, до цинизма извращаемых на местах, не в предельной централизации власти, а в отождествлении этих мер, во многом вызванных гражданской войной, с началом заранее запланированных социальных преобразований, тем более что лидеры большевиков, видя недостаточность предпосылок социализма внутри страны, долгое время большие надежды возлагали на мировую революцию. А до ее начала компенсировать эти предпосылки представлялось возможным лишь через максимальную мобилизацию всех ресурсов, сверхцентрализацию сил и власти.
Как уже говорилось выше, с весны, а особенно с лета 1918 года, шло неизбежное в тех условиях перераспределение власти в сторону центральных органов. Сужалась сфера демократии - от демократии для всех трудящихся - к преимущественно пролетарской (что и закрепила Конституция), а затем и к внутрипартийной демократии. Усиливалась централизация и в самой РКП (б). В условиях постоянного недостатка ресурсов разросся и приобрел огромное влияние бюрократический слой, занимавшийся распределительными функциями. В стране утверждалась мощная бюрократическая система, при которой тонкий слой руководителей партии и государства стал свободен от контроля снизу и обладал огромной властью. Следствием этих процессов был отрыв партии и Советов от масс, отстранение трудящихся от принятия решений. Эти тенденции привели к тому, что к 1926 году Сталин объявил Советы всего лишь массовой организацией между профсоюзами и кооперацией. Демократические институты в России начала 30-х годов становились всего лишь ширмой, прикрытием для нараставших авторитарных тенденций.
Список литературы
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
